Даже украшает Желткова в каком-то смысле – мол, и мы там живые люди, можем при случае и приврать. Когда совсем уж без слабостей – не по-человечески как-то…

Мы с Платошей купили пирогов в кондитерской, разных там восточных сладостей. В шесть вечера раздался звонок в дверь. Мы открыли. Первыми вошли два охранника (из ушей провода), за ними люди в униформе кондитерской “Норд”, и только затем – гражданин Желтков. За Желтковым следовал примерно десяток фото– и телекорреспондентов. Завершали делегацию еще два охранника. Мы, растерянные, пятились в большую комнату, а пришедшие (это напоминало наступление) двигались на нас.

Чай пили минут десять – ровно столько, сколько потребовалось, чтобы установить кадр и произвести съемку. Душевной беседы, скажу прямо, не получилось. Да и какой уж там она могла быть душевной, когда за стол, несмотря на приглашение всем, сели только мы с Платоновым и Желтков. Остальная делегация, стоя у стены, щелкала затворами камер и переговаривалась по рации. Мы сделали по глотку, и вся компания с шумом и топаньем отбыла. Нам остался большой заварочный чайник с надписью “От Правительства РФ” и три торта “Норд”, из которых успели распечатать только один.

Интересно, он всегда так чай пьет?

Звонила Настя. Рассказала, как сегодня вечером к ним неожиданно заехал Желтков.

А я уже знал. Посмотрел по телевизору – всё показали. Иннокентий Платонов и покровитель размороженных Желтков.

Собственно, дело не в Желткове. Звонила Настя по поводу пирогов и тортов: вкусные, а есть некому. Приглашала завтра зайти на чай.

Пили чай. Я не Желтков, у меня быстро не получилось. Засиделся до половины второго, возвращался домой на такси.

Неожиданно для меня Иннокентий стал рассуждать о диктатуре и терроре.

А потом возьми да и скажи, что диктатура – это, в конечном счете, решение общества, что Сталин – выразитель общественной воли.

– Не бывает общественной воли умирать, – возразил я ему.

– Бывает. Это называется коллективным самоубийством. Почему на берег выбрасываются стаи китов, вы не думали?

– Вы хотите сказать, – сказал я, – что Сталин – только инструмент этого самоубийства?

– Ну да. Как веревка или бритва.

– Такой взгляд освобождает злодея от ответственности, потому что какой же спрос с веревки?

Иннокентий покачал головой.

– Нет, ответственность остается на злодее. Просто нужно понимать, что злодеяние не могло не совершиться. Его ждали.

Сегодня утром я проснулась раньше гражданина Платонова. Села по-турецки на кровати, рассматривала спящего мужа моего. Не было на лице его безмятежности, было страдание. Губы подрагивали, веки. Отчего, спрашивается? После всех ударов судьбы и утрат – такой хеппи-энд.