Последний раненый пограничник выглядел лучше всех, даже лучше, чем политрук, на котором видимых ранений не было. Боец сидел, закрыв глаза, но по его позе было видно, что он в сознании: очень уж уверенно сидит, ровно. Когда я переместился к нему, он открыл глаза, подтверждая мою догадку.

— Как они? — кивок в сторону других раненых.

— Один умер, один в тяжелом состоянии, скорее всего, тоже не жилец. — Боец морщится. — Этот, — указываю на бойца с переломами, — правая рука и правая нога сломаны, но жить будет… — Говорю, а сам пытаюсь понять, куда же ранен собеседник. Внешних травм вроде бы нет. Зато определяю его звание — в петлицах два эмалевых треугольника. Сержант. Коллега!

— Понятно… — задумчиво протягивает сержант. Потом, уловив мой взгляд, произносит: — Позвоночник, наверное, сломан. По спине обломком стены долбануло. Ног не чувствую вообще. — Теперь все ясно: и такое на войне бывает. — Я вообще до службы в медицинском учился, поэтому тебя и спросил, что с ребятами, а то я сам им помочь не могу… — с болью говорит парень. Его несложно понять: такие дела вокруг творятся, а он ничем помочь не может. — Меня, кстати, Федором зовут. — Руки у него работают, протягивает для рукопожатия.

— Майкл Пауэлл, можно просто Майк. — Крепкая у парня рука.

— Ты уж меня извини, что я с тобой без чинов общаюсь… Я знаю, что ты и по званию старше, и статус у тебя особый, но просто… Страшно мне, до дрожи страшно!.. Ведь мы проспали начало войны. Думаешь, с чего бы я это взял? Да все знали, все слышали, но ничего не делали!.. — Парня пробил шок, он начинает отходить, и его страх рвется наружу в этом разговоре «без галстуков». Ему нужно выговориться — пусть говорит. — А нас теперь вот так вот, спящих, как слепых щенят, обстреляли. Моих товарищей поубивали! Меня искалечили! Твари!.. — Все, сорвался, освободился, заплакал сержант. Пусть плачет — ему станет легче, — а мне надо закончить осмотр и приготовиться к обороне.

Капитан Браун, лежавший чуть в стороне от пограничников, все еще был без сознания, дышал ровно — значит, стабилен. Младшего политрука трогать я не решился: не до него сейчас, и я не психолог, чтобы экстренно вывести его из психоза.

Вернувшись к Петру, я посмотрел, как он устроился, и, удовлетворившись его вполне разумным выбором — ложбинкой под кустом, нависшим прямо над оврагом, пошел искать себе позицию. Нашел удобную в отроге оврага метрах в двадцати от места, где лежали раненые. Слева от меня в десятке метров, укрывшись в ложбинке, находился Гарчук.

Укрытие мое удобно: вода выщербила стены отрога, создав уйму удобных природных окопов, ведущих в глубокую траншею оврага. Впереди застава — она перекрывает мне обзор того, что происходит на поляне, куда ушли все пограничники. Я смогу только услышать бой.