Так бывает, даже когда одного и того же человека вдруг видишь в несвойственном антураже: например, женщину-кондуктора из автобуса на пляже, одетую вместо синей жилетки в купальник. Смотришь на лицо и не догоняешь — откуда я ее знаю? У них тут тоже, наверное, глаз замылился… Не было даже поводов проводить параллели.

Шеф достал платок и вытер испарину с лица. Потом, уже убегая, бросил:

— Вместо Шкловского надо в Ровенское съездить! Я Анатольичу сказал! Давайте мигом!

Ну, мигом так мигом. Хотя что там к чему, в том Ровенском — я понятия не имел. Пришлось идти на поклон к Ариночке Петровночке.

В совершенно умиротворенном состоянии девушка слушала музыку из магнитофона (который, кстати, мне подарили) и пила кофе. Музыка была неплохая — какой-то буржуазный джаз. И где только кассету достала? Увидев меня, встрепенулась:

— А! Гера! Мы без тебя материал поставили, видел?

— Сложно не увидеть… Шеф прискакал на лихом коне, шашкой размахивал, приказал — ни шагу назад и всё такое. И в Ровенское ехать — к Шумскому, видимо? Что там вообще нужно?

Аркадий Борисович Шумский — самый передовой из всех председателей, надежа и опора дубровицкого сельского хозяйства.

— Ну да, к Шумскому. У них юбилей колхоза, вот надо материал сделать — больше истории, больше экс-председателей, военные годы… Ну, знаешь…

— Шкловский заболел. Отравился чем-то. Не переживай, Шумский мужик что надо, я один раз к нему ездила — чествовали комбайнеров-тысячников. Самые приятные впечатления! Просто зайдете в контору, скажете, что из «Маяка» — там нас любят и уважают, — она очаровательно улыбнулась.

— Хоть где-то… — усмехнулся я и подумал, что странно было бы, если бы нашей милейшей Ариночке Петровночке были не рады — при таких-то достоинствах!

Конечно, мы с Анатольичем заехали в «Белый аист» за чебуреками и газировкой! В чем прелесть отдела сельской жизни? Поехал — и ищи ветра в поле! Кто там будет разбираться, сколько ты катался по селам дубровицкого края — четыре часа или все семь?

Мне это было только на руку — понедельник, все вышли на работу и полны рвения, особенно начальство. Вот прочтет товарищ Сазанец субботний номер в своем кабинете с утра пораньше и скажет: а подать мне сюда этого Белозора! Отрубите ему голову!

Я снова порадовался, что попал в семидесятые, а не в двадцатые, тридцатые или, не дай бог, в Средневековье. Вот так чирканешь в летописи что-то не то про графского бастарда — и всё, каземат-крысы-дыба. Поминай, как звали! А тут даже мутные заходы товарища Ершова из здания на Малиновского выглядели странно.

Опыт общения с бойцами невидимого фронта у меня был и до него — пусть и в двадцать первом веке. В Беларуси ведь и три буквы аббревиатуры пресловутой «конторы» не изменились — у нас чтили советские традиции.