— Я умоляю тебя простить меня, Кирилл… — Адлан скользнул пальцами по губам, которые только что нещадно терзал, будто не решаясь вновь их коснуться. — Я столько натворил за последние полгода, что мне еще долго придется все это разгребать, я должен молить о прощении не только тебя, но если ты не позволишь мне, у меня ничего не получится…

Кирилл совершенно не понимал, о чем говорил Османов. Последний был похож на безумного, несшего полный бред. Его глаза лихорадочно блестели, дыхание было учащенным, а руки то и дело прижимали Кирилла к себе. Макаров никогда бы не подумал, что он может быть таким — открытым, откровенным, беззащитным, отчаянным…

— Я знаю, что ты не забыл и вряд ли сможешь, я не прошу любви и уважения, я не заслуживаю ни того, ни другого… но не отвергай меня, не вычеркивай из своей жизни, не бросай совсем…

— Что ты несешь? — рвано выдохнул Кирилл.

— Позволь мне быть для тебя кем угодно. Другом, братом, рабом… позволь мне быть хоть кем-то в твоей жизни, Кирилл… я не могу без тебя, — Адлан сглотнул и прикрыл глаза, а Макаров заворожено застыл. Пушистые, темные ресницы причудливо трепетали, язык то и дело облизывал пересохшие от волнения губы, дыхание щекотало кожу, а дурманящий запах окутывал Кирилла, будто пытаясь поймать в свои сети.

Юноше хотелось потянуться к тому, кого так безгранично полюбило его сердце. Хотелось успокоить отчаявшегося мужчину, который был похож на зверя, загнанного в угол. Но в этот угол он загнал себя сам, и Кирилл понимал, что как бы сильно не хотелось обнять и поцеловать этого человека, он этого не сделает.

— Я не хочу… тебя… не хочу ни твоей любви, ни твоих слов, ни твоих объятий. Все. Все закончилось. Я прошу тебя — оставь меня в покое, дай мне жить нормальной жизнью. Если ты действительно любишь, то сделаешь то, о чем я тебя прошу, — Макаров был удивлен тому, что голос его не подвел, а самообладание взяло верх. Его тон был настолько холоден, что любой бы сделал вывод о равнодушии его сердца к терзаниям мужчины.

В какой-то момент, Кириллу показалось, что сильное тело, все еще прижимавшее его к машине дернулось. В глазах мужчины погас тот самый лихорадочный огонь, и он устало выдохнул, отпуская юношу. Адлан казался вымотанным затяжным боем, хотя, вполне возможно, что так и было.

Османов слишком долго боролся с Кириллом, затем с собой, а затем снова с Кириллом. Сил на продолжение у него не было, а Макаров так отчаянно просил его о прекращении, что он не мог противиться этому и дальше. В конечном итоге, он проиграл самому себе.

— Хорошо… — это было сказано так тихо, что Кирилл усомнился в том, что слух его не обманывает, однако взгляд, которым его одарил Адлан, сказал за него все.