Вконец измученная рассказчица, кое-как выполнив свой урок, попросила разрешения удалиться, и ей это было позволено. Немного попроказничали и перешли за стол ужинать, но два главных актера были все еще явно не в форме, и это сказалось на всех. Так же умеренно, если можно применить это слово к нашим распутникам, прошла и оргия, после чего все отправились на покой.

День двадцать третий

– Ну можно ли так реветь, так завывать, как это происходит с тобой всякий раз, когда ты кончаешь? – осведомился у Кюрваля герцог, когда они сошлись поутру в двадцать третий раз.

– Черт возьми, – удивился Кюрваль. – Ты, кого слышно за целое лье, можешь бросать мне такие упреки? Так послушай, друг мой. Эти крики изобличают в высшей степени чувствительный организм: предметы нашей страсти вызывают такую живую реакцию электрических зарядов в наших нервах, потрясение животных сил, образующие эти заряды, столь велико, что содрогается весь механизм, и ты уже не волен при этих могучих ударах наслаждения удержаться от криков, так же как невозможно удержать стенаний в минуты отчаяния и скорби.

– Великолепно истолковано! И кто же был тем предметом, что привел в такую вибрацию твои животные силы?

– Да я сосал член, лизал задний проход, целовал в губы Адониса, моего компаньона по ложу, и был в отчаяньи от того, что не могу еще чего-нибудь сверх того с ним поделать.

А тут еще Антиной вкупе с твоей драгоценной дочкой Юлией трудились, каждый по-своему, чтобы очистить мой организм от жидкости, которая, выделяясь, и послужила причиной криков, так изранивших твой слух.

– То-то вы сегодня, господин президент, еле ноги волочите.

– Отнюдь. Соблаговолите, Ваша Светлость, проследовать за мною, и вы на деле убедитесь, что я, в худшем случае, ни в чем вам не уступлю.

За этой беседой и застал их Дюрсе, явившийся объявить, что завтрак приготовлен. Прошли в апартаменты девочек; там восемь очаровательных обнаженных маленьких одалисок подали им кофе. Герцог поинтересовался у Дюрсе, распорядителя этого месяца, почему кофе без молока.

– Молоко будет, как только захотите, – ответил Дюрсе. – Угодно ли вам?

– Да, – буркнул герцог.

– Огюстина, – сказал Дюрсе, – Его Светлость желает молока.

Подготовленная соответствующим образом девица приблизила к чашке герцога свою прелестную попку и выпустила из нее три или четыре ложечки отличного, без всяких примесей, молока аккуратно в чашку.

Всех это рассмешило, и все потребовали молока и себе. Остальные зады были приготовлены не хуже, чем у Огюстины. Фанни добавила молока в чашку епископа, Зельмира – в чашку Кюрваля, а Мишетта угостила Дюрсе. Захотелось и по второй чашке, и четверо явившихся на смену новых одалисок приготовили четыре новых чашки тем же манером.