– Саш, не забудь убрать, а то мороженое растает, – объясняет девушка, распихивая бумажки и салфетки по карманам своего квадратного пальто.

– Роман Алексеевич против продуктов и обычного супермаркета? – улыбаюсь я.

– Не то слово. Помешан на здоровом питании. Но вы же не выдадите меня?

Я ловлю на себе мрачный взгляд водителя, покосившегося на меня в зеркало заднего вида, и едва не передергиваю плечами. Кажется, пискну что-то против, и он меня в ближайшей канаве похоронит.

– Зачем мне это? – улыбаюсь я и перевожу взгляд в окно, за которым мелькают загородные особняки, краем глаза заметив, что он только сейчас включает видеорегистратор.

Сердце опять пропускает удары, а когда мы подъезжаем к воротам, пальцы начинают подрагивать.

Саша останавливается посреди огромного двора, по которому расхаживают громилы в костюмах. Эти больше похожи на охрану, чем на бандитов. Меня даже слегка отпускает, но тут же замораживает, потому что на крыльцо-террасу вальяжно выходит Чеховской. В спортивном трико и майке поверх крепкого тела. Его кожа блестит влагой, волосы беспорядочно спадают на лоб, на груди мокрое пятно.

Очевидно, он занимался и сейчас максимально разгорячен.

Мотаю головой, в ужасе от своих мыслей, а Саша уже открывает для меня дверь. Дверь в ад…

– Добро пожаловать. Дарья. Николаевна. – Встречает меня Чеховской не самой подходящей клыкастой ухмылкой.

– В вашу скромную обитель?

Я нарочито веду себя отстраненно и предельно деловито. Знаю, что Чеховской своего не упустит, если снова заметит хоть каплю моего смятения. Пусть забудет о победе. Я не пустоголовая моделька. Я серьезная, уважающая себя и своего супруга замужняя женщина, и наши с Чеховским отношения не зайдут дальше общения учителя и родителя одного нуждающегося в помощи мальчика.

– Тоже считаете, что мало лоска? – парирует он, ничуть не смутившись. – С удовольствием рассмотрю ваши идеи по улучшению этого жилища.

Взгляд его глаз обдает меня жгучим льдом. Клубящаяся серость в их голубизне придает ему тьмы, за которой таятся самые порочные мысли. А самое паршивое, что Чеховской отлично знает цену своей блестящей обертки: умеет правильно смотреть, уместно улыбаться, менять тон голоса.

Даже его жесты отточены так, что выглядят не столько привычными, сколько ленивыми. Но в этой ленце есть что-то завораживающее. Наблюдаешь за ним и испытываешь несвойственный этому катарсис, словно любуешься картиной, полной душевного потрясения художника.

Я невольно вспоминаю, как его губы однажды уже коснулись моей шеи, как вчера он прижал меня к стене в темном школьном коридоре, как ловко проник в мой мозг, выпрямив в нем извилины и отравив. И снова земля уходит из-под ног.