Вновь передвигаясь какими-то заброшенными и поросшими молодым лесом задворками, мы с командиром отряда выбрались неподалеку от поста охраны, возле которого я куковал сегодняшней ночью. Там нас уже ожидал партизанский секрет из двух человек.

Один из них — хмурый мужик, лет сорока-сорока пяти, в основательно потрепанном, но аккуратно заштопанном защитном кителе, в этот момент смотрел в бинокль из кустов на КПП. По выстиранным до блеклого состояния нарукавным звездам с серпом и молотом, да по прямоугольнику на петлицах, я понял, что это и есть тот самый товарищ политрук. А если точнее — товарищ старший политрук.

Второй — плюгавенький веселый старикашка с редкой пегой бороденкой — этакий Шолоховский дед Щукарь, облаченный, несмотря на летнюю духоту в зияющую многочисленными прорехами потасканную фуфайку.

На голове старика был лихо сдвинут на затылок выгоревший добела картуз с лопнувшим надвое козырьком, который дед таскал на голове, наверное, еще с Первой мировой. В общем, боевой старикан, которому и годы не помеха.

Увидев меня, старикан оживился и расплылся щербатым ртом в довольной улыбке.

— Ну, паря, ну и дал ты ерманцу просраться! Дерьмом так шибает, что что даже у нас слезы наворачиваются! — И он мелко-мелко задрожал в очередном приступе хохота.

Я невольно принюхался. Со стороны поста действительно явственно отдавало дерьмецом. Еще и ветер в нашу сторону задувал. Но, несмотря на вонь, я не мог не порадоваться — значит, проклятие начало действовать! И все идёт по плану!

— Ты эта, хлопчик, насыпь своей послабы, не жадись! — похохатывая, продолжил дедок. — Я её Миньке в варево добавлю, а то постоянно мельтешит перед глазами с натуженной рожей, как будто до ветру сходить не может…

— Да помолчи ты хоть пять минут, Маркей! — оторвавшись от бинокля, раздраженно шикнул на старика политрук. — Мелет и мелет! Мелет и мелет… У меня уже голова от тебя болит! И зачем я тебя вообще с собой взял?

— Ну, это ты брось, Карпуха! — Панибратски хлопнул по плечу политрука старикан.

Политрук недовольно поморщился, но промолчал. Не знаю, за что ему все прощалось, но этого болтливого сверх всякой меры старика, похоже, уважали в партизанском отряде.

— Действительно уже перебор, дед Маркей, — поддержал политрука командир отряда, но ка-то вяло, без огонька. — Хоть на задании язык придержи. А то в следующий раз точно не возьмем — останешься на хозяйстве над бабами начальником!

— Да куды ж вы без меня, товарищи командиры, и моей старенькой берданки? — Старик немного отклонился назад, что-то ища в зарослях высокой травы, потихоньку желтеющей в преддверии приближающейся осени. Расстегнутая телогрейка распахнулась, и на груди деда мелькнули серебрушки солдатских Егориев[1].