— Понял? — снова спросил Сашутка.

— Не понял. Не ясно, — сознался собеседник

— Чего тут неясного, проще пареной репы.

— А мне не ясно, с кем же он пьет?

— Сейчас он ни с кем не пьет, брехать нечего, а вот раньше, до войны, дело другое. Выпивал, но только со мной...

— А-а-а! — протянул собеседник.

— Вот тебе и «а-а-а», — продолжал Сашутка. — Работу кончали в райкоме ночью. Пока он столы и сейф замыкает, я достаю припасенную чекушечку московской. Разделим на двоих, освежим горло, а потом он и говорит: «Ну, вези. Закусывать дома будем». Теперь ясно?

— Теперь ясно. Это совсем другое дело.

Иннокентий Степанович пригнулся и вошел в землянку, освещенную коптилкой.

Собеседник Сашутки, увидев командира бригады, шмыгнул в дверь и скрылся.

— Кто такой Кеша, о котором ты сейчас болтал? — спокойно спросил Кривовяз ординарца.

— Был у меня такой дружок, когда я шоферскую практику проходил, — не сморгнув, соврал Сашутка. — Его, как и вас, Иннокентием звали. Ну, а я его запросто Кешей...

— В райкоме работал? Секретарем? — прервал его Кривовяз.

— Да, да, в райкоме, — невозмутимо продолжал Сашутка, — секретарем райкома работников земли и леса, были такие союзы тогда... Вы помните, наверное? — уже совсем обнаглев, спросил Сашутка.

Кривовяз дал нагоняй ординарцу и предупредил, чтобы он знал меру болтовне.

Сейчас Сашутка делал вид, что он смущен и не может найти оправдания своему поступку.

— Про ребят не забыл? Оставил? — спросил его Кривовяз.

Слова командира Сашутка понял, как сигнал к перемирию.

— Оставил, — ответил Сашутка.

Речь шла о партизанах, несших круговую дозорную службу.

— Правильно, — одобрил Кривовяз. — А сам почему носом вертишь и не ешь? Не нравится?

— Что вы? — запротестовал Сашутка, и карась в его руках мгновенно распался на несколько частей.

Над лесом вставало солнце. Поляна, освещенная золотистыми лучами, играла нежными красками осени. Желтеющие листья дрожали от дуновений легкого ветерка. Едва уловимая прохлада тянулась с озера. Безмятежный покой царил в лесу.

Кривовяз поднялся с травы и, вынув из кармана трубку, стал набивать ее табаком.

— Что ж, будем собираться, хлопцы, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Погостили, пора домой.

Иннокентий Степанович нагнулся к костру, чтобы раскурить трубку, но, не дотянувшись до него, замер в неподвижной позе. Ему послышались шаги в лесу. Кривовяз поднял голову. Теперь ясно доносилась топот ног и треск сухого валежника. Кто-то бежал, бежал торопливо, не разбирая дороги.

Иннокентий Степанович быстро направился к краю поляны, в сторону, откуда слышался шум; партизаны тоже поднялись с земли и последовали за командиром.

Через минуту из чащи выскочил Григорий Тарасюк, самый молодой из бойцов бригады, и остановился перед командиром.