Так на Вологодчине, где он вырос, называли рассказчи­ков или сказочников, сочиняющих бухтины, — небыва­лые истории, сказки и анекдоты. Первую байку про ста­рушек и кабанов он напечатал в охотничьем журнале и имел неожиданный успех. Пытливые читатели нашли несколько таких деревень, куда в голодную пору сбегает­ся зверьё и просит помощи у человека. Вторая публика­ция про пингвинов его успех только закрепила и вызвала новую волну читательского интереса. Но в то же время начался и шквал внутренних проверок в Госохотконтроле: откуда произошла утечка служебной информации.

И Зарубин с тех пор почуял себя чужим среди своих.

Третья публикация о поимке живой чупакабры и во­все покорила читающую охотничью публику, особенно домохозяек. Начали слать денежные переводы, чтоб заку­пать для неё свежую кровь либо живых овец: гуманисти­ческие воззрения современников не поддавались никако­му логическому осмыслению. И когда Зарубин обработал и опубликовал байку про лигра, точнее про любовь львицы и тигра, понял, что почти созрел для более крупной литературной формы. И вообще захотелось в жизни че­го-то значительного, вдруг остро и неотвязно почувство­валась тоска от одиночества, которой ранее у себя не за­мечал, а даже гордился редкостным даром — ни разу не жениться и дожить холостяком до сорока. Охота со­бирать мелкие байки улетучилась, претила некая вторичность: какой темы ни коснёшься, непременно всплывёт старая притча, анекдот либо чей-нибудь сказ. Самому же придумать захватывающую историю не хватает опыта, и оставалось лишь мечтать об оригинальной и большой литературе, теребя страницы чужих книг, в том числе Сабанеева."

"Правда, втайне от сослуживцев и шефа он уже начал описывать внутреннюю жизнь чиновничьего аппарата Госохотконтроля, но почему-то получалась откровенная сатира, наполненная ещё и саркастическим ядом. Зару­бин понимал, что смеётся и издевается над самим со­бой, и всё-таки обнародовать свои сочинения никогда бы не решился, ибо это грозило немедленным разоблачени­ем и увольнением. Не сказать, чтобы он зубами держал­ся за своё место, однако оказаться на улице был не готов: статус работника министерского подразделения откры­вал большие возможности получать информацию, хоро­шую зарплату и возможность охоты в любом уголке стра­ны, что ценил Зарубин более всего.

Он пребывал в состоянии тоскливой мечтательности, возможно, потому и показалось, будто генеральный ди­ректор не в двери вошёл — с небес спустился. Фефелов редко заходил в кабинеты подчинённых, любил вызы­вать к себе, причём даже не сам — через секретаршу, но оправдывал это служебным, ненавистным для него этикетом, подчёркивая свой либерализм.