– И мучиться всю ночь, не зная, что с тобой? Подумаешь, госпиталь! Ничего в нем такого страшного нет. Кроме Кастельяноса.

Я невольно удивилась:

– Почему Кастельянос страшный? Прекрасный целитель. Фьордина Каррисо говорит, отделению очень повезло, что он с нами. Таких специалистов мало.

Интересно, что такое Кастельянос делал с Бруно, что тот до сих пор о своем целителе с таким отвращением говорит и требует, чтобы я держалась подальше? Сама я ничего такого в отделении не замечала, но ведь есть же у просьбы Бруно какие-то причины? Меня и сейчас не привлекают ко многим процедурам.

Для некоторых я слишком мало знаю, а для других постороннее вмешательство попросту опасно.

– Специалист, говоришь? – мрачно сказал Бруно. – Да, эти специалисты везде успевают. Даже шоколадки дарить.

Что так его эти шоколадки возмущают? Кастельянос же их от чистого сердца дарил. Чтобы мне не было так грустно и одиноко на курсах.

– Я не беру, потому что тебе это не нравится. Хотя фьорд Кастельянос на меня обижается.

– Пусть лучше обижается, чем на что-то рассчитывает.

Слова Бруно меня удивили. Но еще больше удивило то, что сказаны они были прямо в мое ухо.

Так, что легкое дуновение прошлось по виску и чуть потревожило волосы. А с вечера он ложился намного дальше. Наверное, здесь меньше дует. Мне опять стало стыдно, что я причиняю столько беспокойства фьордам.

По-видимому, Бруно заметил мое состояние, потому что сел, придвинулся совсем близко и провел рукой по моей щеке, спустился на шею, потом на плечо, чуть сдвинув бретель ночной сорочки. Почему-то его действия меня совсем не успокоили, наоборот – я заволновалась еще сильней. Но теперь не потому, что ему приходится обо мне беспокоиться, а потому что…

Тут я поняла, что ответа на этот вопрос у меня нет.

Волнение было странным, жарким, обжигающим. Хотелось подставляться под его руку и ждать. Чего? Я и сама не знала. А еще хотелось протянуть руку к нему. Если он пытается меня утешить, то ведь и я могу? Он же до сих пор печалится по безвременно ушедшей невесте, о которой я совсем ничего не знаю?

– Как звали твою невесту?

Бруно отдернул руку, словно обжегся. Зря я спросила, только разбередила ненужные воспоминания. Выражения его лица я не видела, но не сомневалась, что сейчас на нем – скорбь по погибшей девушке.

– Извини. И зачем я это спросила? Тебе же больно вспоминать.

Я совсем расстроилась и не знала, что сделать, чтобы исправить свою оплошность, поэтому все-таки погладила его по щеке. Он поймал мою руку, поцеловал и уже не отпускал. Но мне и не хотелось – с ним было так уютно, так надежно.

– Ты такой замечательный, – невольно сказала я. – Так все тонко чувствуешь и переживаешь.

Бруно смущенно откашлялся.

– Дульче, ты преувеличиваешь. У меня масса недостатков.