Покосились недобро, но промолчали.

Повиновение Старухе безоговорочное. Не удивлюсь, что попытайся кто-нибудь из них спорить, карлик разъяснил бы ошибочность таких действий привычным для него действием – поркой. Любовь любовью, а порядок должен быть.

Они уходят, а мне Старуха велит расчесать ее.

Став на колени у изголовья, разравниваю волосы и, беря по локону в руку, медленно и аккуратно расчесываю гребнем.

Довольная Великая Екатерина, пристроив упаковку заварных пирожных на животе, по одному засовывает их в рот.

Чавканье режет слух, но я с неизменной улыбкой продолжаю орудовать гребнем.

Когда пакет опустел и, скомканный, отлетел в угол, по комнате проносится довольный слоновий вздох.

Ноги затекли, икры сводит судорогой, но я не могу сменить позицию, лишь переношу тяжесть с одной ноги на другую.

Старуха закатывает глаза и раскидывает руки.

Чтобы отвлечься от одуряющей монотонности расчесывания, от боли в ногах и отвращения к распростершемуся передо мной телу, прокручиваю в голове мысли о том, как приятно было бы рвануть эти волосы, чтобы скальп слез с черепа, и воткнуть гребешок в пасть.

В раздумья вклинивается всхлип.

Старуха, причмокивая, сопит.

Продолжаю чесать волосы, стараясь работать гребнем как можно мягче.

Всхрап. Поворочалась, устраиваясь. И захрапела в полную силу.

Отложив гребень, озираюсь.

Внимание привлекает кресло в глухом углу рядом с большой кадушкой, из которого торчит вечнозеленый искусственный фикус.

Прикасаюсь рукой к пуфику. Тугой, под пальцами не пружинит. Не должен скрипеть.

Облегченно вытягиваю гудящие ноги, уткнувшись в дверь, и откидываю голову.

Пара-тройка часов покоя у меня есть.

Никто не решится побеспокоить сон властительной Старухи.

Желая сменить позу, поджимаю ноги.

Едва пальцы ног перестали давить на дверь, она приоткрывается.

Испуганно замираю. Оказаться в роли очередной жены Синей Бороды, сунувшей нос в запретную комнату, желания нет.

В образовавшуюся щель выглядывает корешок книги.

Заинтригованная, кошусь на Великую Екатерину – спит, похрапывая, – пальцами ноги расширяю зазор.

Что-то подталкивает изнутри, и дверь открывается шире, чем я планировала.

На книге темнеют перехваченные крест-накрест светлой полоской пачки денег.

Не удержавшись, заглядываю вовнутрь.

В полосе света видна стопка сложенных один на другой кирпичиков денег. В каждом сотня купюр. Два десятка кирпичиков в высоту и шесть в ширину. А насколько в глубину тянется этот денежный монумент – неизвестно, продолжение теряется в темноте.

Всхрапнув с присвистом, Великая Екатерина причмокивает губами и храпит дальше.

Осторожно взяв книгу за уголок, тяну на себя. Пачка долларов, словно бы нехотя, соскальзывает и мягко падает на несколько таких же, веером раскинувшихся на полу.