– Ты ведь знаешь, это бывает с людьми, – и, подумав, привёл несколько примеров того, как счастливо выздоравливали от бронхитов и пневмоний самые старые люди планеты – все сплошь его знакомые.

Иван слушал невнимательно, разглядывая облако в форточке. Серое, с чернильно-фиолетовыми углублениями – очень весеннее, или даже летнее. Конечно же, оно плыло к ним на дачу, где он так и не удосужился утеплить дом.

– Ну, как мне тебя развеселить? – тормошил его Андрей. – Хочешь, давай приеду? Ты же знаешь, мне только в удовольствие полетать!

– Ты меня не развеселишь, – горько сказал Иван.

 – Ты тоже человек, как и дедушка, как все мои. Человек – это такое страдальческое, бесправное звание. Мне одна тоска оттого, что вы люди!

Андрей на другом конце удивлённо примолк.

– Что ж ты хочешь, чтоб мы сразу были ангелы? – наконец, нашёлся он.

– Да! – сказал Иван без улыбки.

Он чувствовал, что позвонил зря. Какой помощи можно ждать от человека, у которого нет привязанностей?

– Знаешь что, Иван, – продолжил Андрей серьёзно, – я думаю, надо взглянуть с другой стороны. Радоваться тому, что есть.

– Я не могу, – ответил Иван.

 – Сколько моим дедушке с бабушкой осталось? А они вполне даже довольны, как будто не понимают. Мама тоже всё ждет какого-то счастья. Костя носится со своей юностью. Макс рыдает, его Оля хочет от всего родного увезти в Малаховку. Всё равно увезёт… Вот и что после этого человек? Ты извини, что я себе тут позволил… – помолчав, заключил он.

Комнаты были ему малы. Он исходил их все, но не растратил тревоги. Как всегда в кризисные моменты, ясная жизнь без подсветки, без житейской лупы, искажающей пропорции добра и зла, была перед ним, и видеть её он не мог.

В своей комнате Иван лёг и стал вспоминать, что было с ним в начале начал – какая погода, какие сапожки, сандалии, мелки, голуби… Он чувствовал, что детство – это евангелие из другой жизни, которая протекала в ином пространстве, но соединена с тобой. Это помощь, оказанная тебе свыше. В ней – все твои ключи. Детство, как эпиграф, реет над человеком.

Блуждая по дошкольному возрасту, Иван наткнулся на молодого дедушку с удочкой и, громыхая ведёрком, пошёл за ним на пруд. Взять бы силы из того летнего дня и дедушке в день сегодняшний – перелить, как кровь! «Веры нет, – думал он.

 – Отсюда мука – нет веры, одно безверие».

Опасаясь, как бы совсем не выпасть из жизни, Иван поднялся с постели, придвинул к окошку стул и попробовал вникнуть в картинку за стеклом. Перед ним был послеобеденный двор, сквозь голые мётлы деревьев отблескивали солнцем чужие окна. На ветках он насчитал два гнезда и четыре вороны. У подъезда дымила «Волга» с открытым капотом, наполняя двор ароматом парного бензина. Хозяин в шофёрской куртке аккуратно тёр её тряпочкой.