Палец девушки чуть сместился и указал еле заметную точку на карте.

— Видите? — повторила она. — Он вернулся в Лаллиброх, свое поместье, и там скрывался.

— Я и без лупы поверю, что тут написано «Скачущий Бочонок», — выпрямившись, произнес историк и улыбнулся Брианне. — Ну, поздравляю. Похоже, ты его нашла, пусть он и не рядом с тобой.

Брианна улыбнулась, однако ее глаза поблескивали слезами.

— Ага, — тихо согласилась она и тронула пальцами бумаги. — Это мой отец.

Клэр взяла дочь за руку.

— Отрадно видеть, что ты унаследовала не только волосы отца, но и ум матери, — улыбаясь, заметила она.

 — Давай же отметим твое открытие ужином, который приготовила Фиона.

— Молодец, — сообщил Роджер: они пошли в столовую вслед за Клэр, причем молодой человек обнял Брианну за талию. — Можешь собой гордиться.

— Спасибо, — улыбнулась она, однако почти сразу вновь о чем-то задумалась.

— Ты что? — вполголоса поинтересовался Роджер по дороге. — Что-то случилось?

Брианна повернулась, и юноша увидел, что между рыжими бровями залегла маленькая морщинка.

— Только… я задумалась, попыталась представить… Как ты думаешь, каково это было? Жить в пещере целых семь лет? Что же с ним потом стало?

Роджер порывисто наклонился и легко поцеловал эту морщинку.

— Не знаю, милая, — сказал он. — Но возможно, мы это узнаем.

Когда мальчишки сообщали ему, что все тихо, он, приблизительно раз в месяц, пробирался в дом, чтобы побриться. Темной ночью, крадучись, как лис. Это все равно было рискованно, однако он считал, что бреется, чтобы окончательно не одичать, — бритье казалось тем, что поддерживало его связь с цивилизацией.

Он проскальзывал в дверь кухни, как тень. Его встречала улыбка Эуона или поцелуй сестры — и начиналось таинство преображения.

Стоял приготовленный таз с кипятком, на столе лежала свежеправленая бритва, рядом с тем, что скоро превращалось в мыло для бритья. Иногда кузен Джаред присылал из Франции настоящее мыло, чаще же бриться приходилось домашним мылом, жиром, плохо обработанным щелоком, которое щипало глаза.

Преображение начиналось даже с первыми кухонными запахами — яркими, дразнящими, так не похожими на уже привычные болотные и лесные ароматы. Впрочем, по-настоящему он чувствовал себя человеком, только совершив ритуал — побрившись.

Домашние выучились не торопить его с разговорами, терпеливо ждали окончания бритья и понимали, что слова, после месяца одиночества, приходят к нему с трудом. Не потому, что ему нечего было сказать, скорее наоборот: в горле застревало слишком много слов, одновременно рвавшихся на волю в тот краткий промежуток, что был у него в распоряжении. Несколько минут тщательной подготовки требовались ему, чтобы свериться с мыслями и выбрать, что он скажет первым делом и кому.