Наполеоном себе не кажусь, твердо знаю, что я — Тимофей Трофимович Алейский, парашютист из авиалесоохраны, живу в селе Покровском, имею жену Ольгу и двух девок, Наташку и Олеську. Одной пять, другой четыре года… Сам родился в семидесятом году, третьего декабря, кончил десятилетку, отслужил в рязанской воздушно-десантной дивизии, пятьдесят семь прыжков сделал…

Да с мозгами-то все в порядке! Никаких сдвигов! «Мороз и солнце, день чудесный!

Еще ты дремлешь, друг прелестный. Пора, красавица, проснись!..» Это Пушкин.

Семью девять — шестьдесят три. Площадь круга — два пи эр в квадрате.

Брат Колька — тракторист, пьет, паразит. Сестра на Украину уехала с мужем и теперь за рубежом оказалась, за границей — ни слуху, ни духу. Живая ли?..

Однако в следующий момент взлетевшая было душа снова оборвалась в пропасть, будто при первом прыжке с аэростата: мужичков-то зеленых видел! В скафандрах бегали… Это труба! Как живые перед глазами стоят. Маленькие, с метр, передвигаются странно, как инвалиды, с раскачкой. Не приснилось же! Видел. А если пришельцев начал видеть — кранты, затягивай кильванты, приехали.

Был приступ…

Неожиданно темный большой квадрат на стене вспыхнул голубым и засветился — да телевизор же! Вот пошли титры… Да это же фильм «Белое солнце пустыни»! Ничего сервис. Должно быть, чтоб больные нервы успокаивали.

Федор Сухов шел с чайником по пескам, с бархана на бархан. Сейчас Абдуллу найдет, закопанного по горло, водой нацоит… Все помни)!

— Тим? Тимошка? — вдруг послышался за спиной слабый голос, заставивший вздрогнуть. Спина заледенела — будто с того света говорят. Не оборачиваться! Не реагировать! Пусть хоть черти лохматые выползут!

— Тимофей, мы где вчера так надрались? Что-то забыл… Кто раскошелился-то?

Фу, блин! Да это же Лобан очнулся! Тимоха резко обернулся — старшой боялся тряхнуть головой, лишь глазами хлопал, как кукла.

— Дай водички, Тима…

— Где я возьму? — проворчал Тимофей. — Водички ему…

— Сходи на колодец… Холодненькой…

— Разбежался!.. Башку-то свою подыми, посмотри, где мы.

— А где мы? В вытрезвителе, что ли?

— Ага! — зловредно протянул он. — В вытрезвителе! Хмелеуборочная подобрала!

— Балда, в самолете мы! Летим!

Лобан помолчал, помыслил, предположил:

— Не помню… Меня что, пьяного погрузили? И Дитятев согласился?.

. Придется фуфырь поставить…

— Поставишь. Вставай, погляди кругом. Самолет-то не наш. Санборт пригнали, импортный. С телевизором вон.

— А я думаю, что там горит на стене… Куда это нас?

— В дурдом, куда, — слегка взвинченный тон в общении среди десантуры считался хорошим тоном, ребятишки-то все крутоватые…

Тимоха чувствовал себя уже хозяином положения, эдаким «старожилом» в брюхе урчащего, как холодильник, аппарата.