Неужели Виктор догадывается, что Лео… тот самый убийца? И как тогда быть?

О, великие боги всех времен и народов, как же я хочу нырнуть под свое махровое одеяло и укрыться с головой, спрятаться от мира, а не переворачивать кувырком дом, где меня собирались (и собираются!) пристрелить. Но Шестирко слишком взбудоражен. Нытье не поможет. В его приоритетах раскрытие личности убийцы, а не спасение тупоголовой второкурсницы.

К тому же еще вечером я сама торопилась исследовать дом в поисках улик. Как говорится, будьте осторожны в желаниях – они имеют свойство исполняться не вовремя.

– Зачем холодильник, если он пустой? – кривится Виктор, захлопывая морозилку. – Хоть бы виски припрятали.

– А вы не боитесь, что Глеб сейчас вернется? – сетую, заглядывая то через одно, то через другое плечо Шестирко.

Бегаю за ним скулящим щенком.

– И прекрасно! Я бы хотел этого, – дразнит он, – когда человек в панике, он ведет себя неразумно. Если Глеб вернется и увидит, что тебя нет, интересно посмотреть, что он будет делать… не думаешь? Приходит, а какая-то малявка сама выбралась из наручников и сбежала, утерев ему нос.

Забавное зрелище. Так и вижу его лицо, просто прелесть.

– Вы куда? – восклицаю, когда Виктора уносит волной воодушевления на второй этаж.

– Осмотрись. Если увидишь что-то интригующее, подозрительное или… кого-то, значит, зови, кричи, ну или плачь, а я пороюсь в спальне, – он свисает с перил, – или хочешь со мной?

– Вы издеваетесь?! Меня убить хотят!

– Хотят… или хочет?

– Откуда я знаю? Может, у гребаного киллера есть помощники или еще кто!

– Вроде Леонида? – в его голосе звучит какая-то новая нота.

– Не знаю, просто уйдем! Пожалуйста!

– Такие убийцы – одиночки, как правило, – не унимается Виктор.

 – Потому дело странное. По крайней мере, мне так показалось, когда я понял, что Чацкий…

– Боже, лучше бы осталась сидеть у лестницы, – сокрушаюсь я, – меня бы что так, что так прибили.

– Если бы хотел, убил бы сразу, – скучающе протягивает Шестирко.

– Виктор!

– Понял, нет в тебе азарта.

Я сужаю глаза, ощущая лютую потребность почувствовать в ладонях его шею и сдавить.

– Совсем!

Шестирко не скрывает разочарования.

– Эй, – окликает он, – думай, что конец пришел… ему.

А не тебе. Идет? Это у него проблемы. Реальные проблемы. А если что-то найдем – нереальные проблемы.

Он подмигивает. И утекает наверх. Я вскидываю бровь, оглушенная интонацией Шестирко: очень уж ярко и с издевкой он выделил местоимение «ему».

«Знает, что ты – лгунья!» – вопит совесть.

– Если мы и дальше будем тут сидеть, то боюсь, что под этими досками меня и закопают, – кричу Виктору вдогонку.

Или даже не будут утруждаться, орудуя лопатой, а просто оттащат на помойку и выбросят.