Механически переставляя ноги, спускается по лестнице, проходит мимо двоих или троих охранников. Один осведомляется: «Покурить выходите? К началу показа вернетесь?» Она отвечает: «Нет», – и идет дальше.

Минует еще сколько-то металлических барьеров, но никто больше ни о чем ее не спрашивает, никто не удивляется, что она выходит оттуда, куда все так неистово стремятся. Она видит со спины огромную толпу – люди продолжают размахивать руками и вопить, приветствуя нескончаемую вереницу подъезжающих один за другим лимузинов. Какой-то человек подходит к Габриэле, спрашивает, как ее зовут, просит следовать за ним.

– Можете подождать минутку?

Тот явно удивлен, но кивает. Габриэла не сводит глаз со старинной карусели, которая, должно быть, стоит здесь с начала прошлого века. Карусель вертится, дети на лошадках и слонах то поднимаются, то опускаются.

– Ну, что, пойдем? – деликатно спрашивает мужчина.

Но Габриэла, уже не в силах сдержаться, плачет навзрыд – сказались три минуты только что пережитого ужаса и предельного напряжения. Забыв про макияж – поправят как-нибудь, она, содрогаясь всем телом, плачет горько и безутешно.

Мужчина протягивает ей руку, чтобы оперлась и не споткнулась на своих высоких каблуках, и оба идут по площади, выводящей на набережную Круазетт; шум толпы за спиной постепенно стихает, зато рыдания становятся все громче, словно она решила сразу пролить все невыплаканные слезы этого дня, недели, всех лет, заполненных мечтами об этой минуте, промелькнувшей так стремительно, что она не успела понять, что же все-таки произошло.

– Простите, – говорит она своему спутнику.

Он гладит ее по голове и улыбается ласково, жалостливо и понимающе.

И вот он наконец понял: нельзя добиваться счастья любой ценой – жизнь и так воздала ему сверх меры, и теперь уже можно признать, что она была на редкость щедра к нему. Отныне и уже до конца дней своих он посвятит себя тому, чтобы извлекать сокровища, таящиеся в его страдании, и каждую радостную минуту проживать, как если бы она была последней.

Он победил искушения. Он защищен духом девочки, так проницательно разгадавшей его миссию, а теперь постепенно открывающей ему глаза на истинные цели его пребывания в Каннах.

Покуда он сидел в этой пиццерии, вспоминая услышанное на пленках, Искушение обвинило его в том, что он – сумасшедший, способный уверовать, будто во имя любви все позволено. Но слава Богу, это длилось всего несколько минут, а теперь они остались позади.

Он совершенно нормален. Дело, которым он занимается, требует умения планировать и договариваться, четкости и самодисциплины. Многие его друзья сетуют, что в последнее время он стал каким-то отчужденным и сторонится людей: им невдомек, что так было всегда.