Это ты меня приучил к этому…к принадлежности тебе. А мы в ответе за тех, кого приручили.

Усмехнулся уголком рта. Вымученно, устало. Провел ладонью по моей щеке, волосам. И я с облегчением выдохнула. Бездна перестала быть такой жуткой.

– Разве тебя можно было приручить? Только держать на привязи, только стягивать потуже ошейник-строгач, чтоб не вырвалась и не сбежала. Держать до шрамов и до отметин…они все еще есть на твоей спине, Марина. Или ты забыла?

Не забыла…но разве он знает, что именно теми отметинами приковал к себе навечно, заставил шрамами врасти в его мясо. И теперь не отодрать меня от него даже силой, не отрезать ни одним ножом.

– Почему ты думаешь, что я хотела сбежать?

– Нет…больше всего на свете я хотела, чтобы ты никогда не отпускал меня.

Желваки играют на сжатых челюстях.

– Ты говорила совсем другое.

– Ты веришь всему, что говорят женщины?

Гладит мою щеку, и я жмурюсь от этой ласки, она интимнее и эротичнее даже того, как пальцы его рук входят в мое лоно. Вот эти касания кончиками подушек.

– Это вполне может быть твой смертный приговор, Марина.

– Значит, я пописала его собственноручно…

– Еще не поздно вылезти из дерьма и уехать отсюда.

Отчеканила и сжала его запястье, а он сдавил мой подбородок.

– Ты привезла сюда детей!

– Да! Они хотели видеть своего отца, если он не забыл, что он у них есть!

– Может, они хотели, чтобы их…как того седого старика…который помогал и мне, и тебе, м? Или хотели учиться в школе в этой дыре? Хотели жить, как бомжи? Где ты живешь? В коммуналке?

– Живу…я живу, и я ни о чем не жалею. Я смогу позаботиться о детях.

– Ты не смогла позаботиться даже о себе. Ты дура!

Говорит жестко и хлестко, и пальцы больше не ласкают. Они держат меня за скулу и подбородок, давят, оставляя следы.

– В наши первые встречи, там, в тюрьме, я… я все сделал для того, чтобы ты ушла. Что было в этом непонятного, м? Чего именно из моих слов ты не поняла?

– Ни одного твоего слова. Ведь говорить можно что угодно.

– Я больше не пущу тебя сюда, поняла?! Вышвырнут, как собаку!

– А я, как собака, буду приходить снова и снова, я буду лежать пластом под дверью у кума, я буду обивать все пороги. Я больше не подчинюсь тебе. Я…

Схватил за волосы и резко накрыл мои губы своими губами. Целовал долго, сильно, настойчиво. Вначале грубо и властно, потом более спокойно, пока не коснулся губами, потираясь о мой рот. Вытирая соленые слезы со щек двумя большими пальцами. Разве я плачу?

– Приходи…Хочу, чтоб ты приходила…

– Хочу, чтоб приходила…

Пересадил к себе на колени и прижал к своему телу. Я продолжаю плакать. Беззвучно, тыкаясь лицом в его грудь, цепляясь за сильные плечи. Оказывается, его ласка и нежность намного больнее, чем адская жестокость, от нее щемит сердце.