Анненский, маленький, худенький господин… очень смешно пришепетывавший, более всех подвергался оскорблениям воспитанников. Его никто никогда не слушал. Во время его классов разговаривали, кричали, играли под столом в орлянку и в карты, а иногда целые скамейки двигались на него, образовывали около него каре и теснили его к стене. Он сердился, плакал, выбегал из класса и второпях опускал ноги в калоши, не замечая, что они налиты квасом…» (132; 4–6).

Напомним, Благородный пансион Петербургского университета пользовался услугами университетских профессоров и давал выпускникам университетские права!

Научные приключения (иначе не скажешь) Панаева завершились экзаменом по математике у профессора Д.

С. Чижова. Поставив большинству выпускников ноли, Чижов, однако, переправил их на полтора балла, а некоему Татищеву – даже на два балла: приятель Чижова был влюблен в сестру Татищева, который заявил, что поклоннику не видать его сестры, как своих ушей, если Чижов не поставит всем хорошие баллы!

Учившийся в 1850-х гг. в Казанском университете, затем перешедший в Дерптский, а закончивший Петербургский университет, П.

Д. Боборыкин вспоминал о начале своего студенчества: «Профессора стояли от нас далеко, за исключением очень немногих. По-нынешнему, иные были бы сейчас же «бойкотированы», так они плохо читали; мы просто не ходили на их лекции…

Кроме Мейера, у юристов Аристова, читавшего анатомию медикам, и Киттары, профессора технологии… никто не заставлял говорить о себе как о чем-то из ряду вон. Не о таком подъеме духа мечтали даже и мы, «камералы», когда попали в Казань.

Того обновления, о каком любили вспоминать люди 1840-х годов, слушавшие в Москве Грановского и его сверстников, мы не испытывали. Разумеется, это было ново после гимназии; мы слушали лекции, а не заучивали только параграфы учебников; но университет не захватывал, да и свободного времени у нас на первом курсе было слишком много. Вряд ли среди нас и на других факультетах водились юноши с совершенно определенными, высшими запросами. Лучшие тогдашние студенты были не больше, как старательные ученики, редко шедшие дальше записывания лекций и чтения тех скудных пособий, какие тогда существовали на русском языке.

По некоторым наукам, например хотя бы по химии, вся литература пособий сводилась к учебникам Гессе и француза Реньо, и то только по неорганической химии. Языки знал один на тридцать человек, да и то вряд ли. Того, что теперь называют «семинариями», писания рефератов и прений и в заводе не было» (18; 96–97, 109).

И во второй половине XIX в.