– Не хочу! – насупился Зажорик. – Нужно было рамы брать! Я же говорил!

– Признаю, ты был прав, мой друг. Ты знаешь, этот мужик так смеялся! – вспомнил Монах. – Чуть не помер, сволочь! Мне до сих пор стыдно за пробелы в образовании. Надо серьезно взяться за себя. Работать над собой надо, Жорик. В музей сходить, в библиотеку, альбомы полистать, литературку по искусству, – он помолчал. Потом добавил: – А в квартире у него полно антиквариата, между прочим. Часов старинных, картин, мебели. И сигнализация везде. И живет один… – он посмотрел на Зажорика.

– Один? – заинтересовался Зажорик.

– Ну! Один как перст! На втором этаже. Окна в сад.

Друзья смотрели друг на друга, читая по лицам, как в открытой книге. Им не нужны были слова. Консенсус, на глазах вылупляясь из кокона взаимопонимания, деловито расправлял крылышки и жужжал, собираясь взлететь.

– Кстати, пора наведаться к программеру, – сказал Монах, когда они подъехали к дому. – Следствие, конечно, зависло, хата опечатана. Но, думаю, уже можно.

– Ты думаешь? – усомнился Зажорик, все еще дувшийся за прокол. И ведь говорил же – бери рамы!

– Уверен! Нужно все доводить до конца, Жорик.

Прощание. возвращение

Марик сидел у постели Юлии, ожидая, что в один прекрасный миг случится чудо – она проснется и увидит его. Он держал ее тонкую прозрачную руку в своей ладони. Доктор Сорока распорядился говорить с Юлией. Стучаться в ее сознание. Никогда не знаешь, что заставляет человека возвращаться в мир живых. Ряд психиатров считает, что люди в коме способны воспринимать информацию.

И Марик все говорил и говорил, не останавливаясь. Обо всем на свете. О своем детстве. О матери с ее цветами. Об отце, который купается в проруби. О скорой весне. О молодом месяце, который народился прошлой ночью. О мальчике с пухлыми щеками по имени Марик. Он и сам не знал, кому говорит все это – ей или себе. Бубнил, расставлял все по полочкам. Подводил итоги. Замаливал грех и просил прощения. Загадывал: если она проснется, значит, его простили… где-то там… Иногда плакал.

О Новом годе. О елке. О голубых и желтых крокусах, которые проклюнутся, как только сойдет снег. О реке, на которой пойдет лед. О зеленой траве. О цветущей сливе в саду и запахе мокрой земли. Он на ощупь искал то единственное слово, которое отзовется в ней…

Почти каждый день приходила Лиза Игнатьевна. Сидела, охала. Жаловалась на тетку, которая все не умирала, прости господи! Рассказывала об отце Джоне, проповеднике из Америки. Грозилась привести его в больницу. Требовала, чтобы вызвали Дениса. Мало ли что…

Юлия не умирала, и это вселяло надежду. Одно это, потому что больше не было ничего. Она, как принцесса в стеклянном гробу, спала, не желая просыпаться.

По нескольку раз в день прибегал доктор Сорока.