Ничего, что дыхание срывается, и голос звучит рвано. — Завтра понедельник, так что…

— Катя, — выговаривает многозначительно. В этих четырех буквах и давление, и просьба, и нагоняй, и жесткий приказ прекращать. — Пора спать.

— Я не усну, не усну, — бормочу, развязывая и отбрасывая на диван халат. Пижама вполне приличная, за провокацию не сойдет. — А ты иди, если хочешь… Отдыхай. Я позже приду.

Тарский сердится. Вижу и чувствую это. Но и оставить меня как будто не может. Не знаю, как к этому относиться, но он действительно не раз сидел при мне, когда мне не спалось. Бдит, словно я ребенок.

Ложусь на ковер, кладу ладони под грудь и замираю. Сердце, будто дурное, в руки бьется. Как же его успокоить?

— Это все? — спрашивает Таир, опускаясь рядом со мной на корточки. Одно колено упирает в пол у меня под боком, второе выставляет в сторону. — Весь спорт?

Хорошо, что вместе с трусами штаны натянул. Жаль только, насчет футболки не подумал.

Вдыхаю его запах. Ощущаю тепло его тела. Скольжу взглядом по выпуклым грудным мышцам, на кубиках спотыкаюсь… Смущаюсь, забывая о важности дыхания.

— Что-то мне дурно, — смотрю в его глаза и чувствую, как мои отчего-то слезятся.

Взгляд Гордея, приобретая крайнюю степень сосредоточенности, скатывается вниз по моему телу. Если бы мог — внутрь меня забрался. Хотя, по ощущениям, именно это он и делает.

— Дело в том, что я не знаю, — выдаю шепотом. — Не понимаю.

Тарский резко возвращается к моим глазам. Впивается и замирает. Кажется хладнокровным и непоколебимым. Только я уже научилась улавливать незначительные знаки. Слышу и вижу, как глубоко дышит через нос с высокими подъемами грудной клетки. Словно завороженная, наблюдаю за тем, как сгущается во взгляде темнота.

— Я спокойна и благоразумна. Я не проблема, — произношу, как мантру.

Кого я пытаюсь убедить?

Нахмурившись, решаю непосильные задачи. А Тарский… Упирая локоть в колено, трет подбородок и вдруг улыбается.

Ослепляет. Закорачивает. Взрывает.

Что-то внутри меня разлетается искрами. Я ведь думала, что он красивый… Сейчас же попросту поражена величиной своего восторга. Хорошо, что лежу, иначе бы потеряла равновесие. Да я и сейчас куда-то проваливаюсь, теряя опору. В голове возникает шум. В глазах двоится.

Как я могу оставаться равнодушной, если вместе с радостью рвется наружу дикая тоска. Спину осыпает мурашками. Они, похоже, безумные фанатики бессмысленных странствий, неприкаянные. Это их способ жизни.

— Думаю… — надо что-то говорить. — Думаю, когда в Москву вернемся, пойти на какие-нибудь дополнительные курсы. Может, живопись, — пожимаю плечами в надежде, что это стряхнет напряжение. Никак не получается. Говорю простые вещи, а взглядами друг друга пожираем, будто я одежду с себя срываю.