Но когда самолет потянул вверх, когда пилот начал форсировать обороты, разница исчезала.

Сегодня программа полета была дополнена и проверкой работы новой фотоппаратуры самолета-разведчика. Полет над территорией рейха был закончен, и самолет вошел в воздушное пространство протектората Богемии и Моравии. Программа полета заканчивалась. Иногда приборы показывали не совсем те параметры, которые должны были фиксироваться на данном режиме полета, но с этим можно было разобраться уже на земле.

– Возвращаемся, Юрген, – неожиданно сказал в переговорное устройство инженер.

– Возвращаемся? А как же проверка «потолка»? Топлива еще много в дополнительных баках.

– Проблемы с правым двигателем. Нужно будет подумать на земле в лаборатории.

– Понял, герр инженер, – пожал плечами пилот, не чувствовавший разницы, которую улавливали датчики. – Выполняю.

Не прошло пятнадцати минут, как правый двигатель вдруг стал резко терять обороты, а потом приборы стали показывать повышение температуры. Инженер нервно кусал губы, а когда пилот снова попытался запустить двигатель, он буквально схватил его за руку.

– Нет, Юрген, не делай этого. Он может загореться. Температура критическая. Надо идти на вынужденную, иначе мы потеряем двигатель. Если он сгорит, то причину выхода из строя найти будет сложно.

– Левый! – нервно крикнул пилот.

Сбои начались и в левом двигателе. Самолет стал заметно терять высоту. Гайер начал лихорадочно искать внизу подходящую площадку, хоть чистое поле, чтобы посадить машину в планирующем режиме.

– Сброс! – крикнул ему инженер, и летчик сразу же нажал кнопку сброса топлива из дополнительных топливных баков.

– Высота две тысячи, герр инженер! Я не смогу посадить машину.

– Еще, Юрген, пробуй еще!

– Черт, прыгаем! – закричал инженер и принялся отстегивать привязные ремни.

Берия вошел в кабинет Сталина, как всегда испытывая двоякое чувство. Особенно в те минуты, когда «хозяин» был раздражен. Они были знакомы давно, вместе начинали борьбу с царизмом. И сейчас, в 1944 году, Лаврентий Берия оставался практически единственным из старых соратников Джугашвили, кто мог называть его по его революционной кличке Коба и на «ты». И все же следы прошлых равных отношений оставались сейчас не более чем данью традиции, привычки обоих. Может быть, Сталин позволял это Берии потому, что сам в какой-то мере тосковал о тех годах воодушевленной борьбы, великих свершений. Это потом, когда многие друзья и соратники оказались несогласными с идеями вождя, с его планами, они незаметно отходили в тень, а иногда и исчезали в лагерях. И Берия остался единственным из старых, кто принял все и горячо поддерживал.