Как же денщик в таком виде предстанет перед своим господином? Он, впитавший раболепие перед бароном с молоком матери, принимавший доброжелательный кивок хозяина как высшую награду, вдруг явится перед ним пьяный, словно свинья. Я уже тревожился за последствия: не перестарались ли мы? И конечно, спешил выпроводить пьяного ефрейтора:

— Иосиф, вас ждет барон…

А он вдруг спросил меня:

— Рудольф, вы когда-нибудь сидели за одним столом с потомственным бароном? Где вам… Ручаюсь, вы даже не фотографировали таких. Бароны терпеть не могут фотографов, бароны любят художников. Мой Ганс Иоганн фон Креслер всем баронам барон! Видели бы вы, как он ест! О, как красиво он ест! Я могу простоять весь обед и смотреть на него. И хочется мне тогда плакать от радости… А теперь бароны пошли… Тьфу! — и сплюнул.

Фотокарточки мы Швиндлерману все же сделали. И неплохие. Постарались скрыть седину, стушевать внутреннюю усталость, и ефрейтор стал довольно бравым воином.

— Марии пошлю, — вздохнул он. — Она у меня очень хорошая…

Иосифу Швиндлерману шел сорок третий год. Это был покладистый толстяк. В таком возрасте, в таком соложении человека уже тянет не к дальним походам, к домашнему уюту, к чему-то постоянному, появляется потребность подвести первые итоги прожитого.

Швиндлермана дома дожидалась молодая жена. Еще перед началом войны с Россией его Мария стала второй раз матерью. Все как по заказу: в тридцать шестом родился сын, в сорок первом, ранней весною, — дочь.

Иосиф изливал свою тоску по семье в письмах, которые они сочиняли вместе с Виталием Истоминым. Лиричные, «со слезинкой», послания вызывали нежные ответы. И, конечно, потрясающее впечатление на близких ефрейтора произвела его фотография. Фрау Швиндлерман плакала над бедным постаревшим, ставшим от войны мужем: «Как ужасно ты выглядишь, Иосиф!»

Но он-то знал, что на фотокарточке его еще изрядно молодили.

— Кончится война, я буду совсем стариком, — печалился ефрейтор.

Когда долго не было из дому писем, он принимался рассказывать о своем бароне. По этим рассказам мы с Виталием Истоминым вели подробные записи, стараясь уяснить себе внешний вид фон Креслера, уточнить его характер, манеру говорить, ходить, есть, спать.

Вражескому разведчику шел тридцать третий год. Внешне это был обаятельный молодой человек. Он хорошо знал литературу, увлекался конным спортом. Любил погрустить, сидя за роялем. Тогда его серые глаза светлели, наливались голубизной. Послушать игру молодого хозяина собирались все домочадцы. И даже старая баронесса, блюстительница кастовых традиций, в эти минуты никого из прислуги не отправляла «к себе» — в огромном доме воцарялось всеобщее умиротворение.

Однажды Виталий как бы между прочим сказал:

— Все бароны и графы — толстопузые.