Болт и гайка проржавели, рукой не повернешь. Мы перелезли через ограду. За нею скопился плотный снег. Лунев раскопал его руками, добрался до земли.

— Дерн, — выдрал он щепотку жухлой травы.

Не тронули могилу! Что бы это могло значить! Какую пороли горячку! Посылали Надежду и офицера через линию фронта. А когда появилась долгожданная возможность эксгумировать труп Хауфера-Чухлая, ею не воспользовались. Почему? В Светлово с могилой Селиверстова разделались по-варварски, а здесь ничего не тронули. Непонятный ход вражеской контрразведки.

Лунев проведал тетку Филиппа Андреевича, и та рассказала, что в первый же день оккупации к ней вот так же, как и он, приходили двое русских, одетых в гражданское, и спрашивали, где похоронен Герой Советского Союза Чухлай. Потом они достали где-то цветы и положили к обелиску. Интересовались похоронами: много ли было народу, кто выступал, кто говорил? Уходя, один даже всплакнул: они-де все равно отомстят за смерть героя, их боевого соратника.

А не могла ли вражеская контрразведка начать с нами хитрую контригру, сделать вид, что она поверила ерсии «Чухлай — советский разведчик?» Что, если фон Креслеру удалось докопаться до некоторых наших натяжек, например, как и кто изуродовал Надежде руки. Отсюда, не углубляясь, можно сделать вывод: отомстила за прошлое. Это первое звено длинной цепочки, если за него хорошо, умно потянуть… В Надежде я был уверен, как в себе. Но в дни скоротечной оккупации Ростова мы подсунули немецкой контрразведке Сугонюка, якобы приговоренного к расстрелу за измену Родине. Где он сейчас? Что с ним? Достаточно ли умно мы подготовили для него легенду? Можно ли верить ему до конца? Вводя его в игру, я не сомневался, то верить можно. А сейчас?

Надежда получала от гитлеровской контрразведки узкое, целевое задание. Но его можно оценить иначе: видимость задания. Держат ее в подполье для отвода наших глаз, мол, поверили в приманку советской контрразведки. Но в таком случае немецкая контрразведка продолжает поиски советского разведчика, который проник в их разведцентр.

В штаб армии мы с Луневым вернулись на следующий день. Меня ждала телеграмма от Борзова: «Срочно жду в управлении».

«Срочно» в ту пору означало: попутным военным самолетом.

Москва стала прифронтовым городом. Ее площади и улицы ощетинились стальными противотанковыми ежами, сделанными из рельс, железобетонными надолбами, похожими, на гигантскую расческу, баррикадами из мешков с песком и землей. Узкие проходы охранялись вооруженными людьми, которые дотошно провеяли документы у всех.

Стояли жестокие морозы, усиленные пронзительными ветрами. Лунев во время остановки на очередном КПП обратил мое внимание на выхлопную трубу машины.