Наконец выдавил:

— А не может здесь быть ошибки?

— Если рассуждать чисто теоретически, то полностью исключить ошибку нельзя. Но пока все косвенные данные говорят о том, что землянка — дело его рук, десантников в безопасное место вывел он и Сегельницкого убил тоже он.

— Так замаскироваться! — вырвалось у Сомова. — Десять лет тому назад вступил в партию. Всегда был активен и инициативен. Но что же теперь будет? Он как главный лесничий и участник будущего подполья был привлечен к выбору места для основных баз партизанских отрядов.

— Базы придется менять, — отвечаю Сомову, понимая всю остроту его переживаний.

Предательство — самое гнусное из всех преступлений, оно приносит неверие в друзей, сомнение во всем, что людям свято. — Но самое главное сейчас — не дать Крутому исчезнуть. Он является важным звеном в широкой сети гитлеровской разведки.

— К сожалению, я вам в этом не смогу быть полезным, — посетовал Николай Лаврентьевич. — После налета надо будет эвакуировать раненых, потом срочно мобилизовать людей и механизмы на восстановление станции.

Бомбежка вскоре закончилась. Зенитки замолкли.

Сомов собрался в обратный путь.

— Я, пожалуй, поеду…

Вернулся капитан Копейка. Он привез Бекенбауэра вместе с кроватью. Возбужденный пережитым, капитан громко рассказывал:

— Заскочили в кабинет, а фриц уже вовсю пашет. Но воинские эшелоны стояли чуть в стороне от вокзала, мы за ножки кровати — и бегом назад.

Как ни странно, передряга оказалась для Переселенца хорошим лекарством. Сняли его вместе с койкой с машины, стали заносить в помещение, он пожелал встать. Капитан Копейка бурно запротестовал:

— Иван Степанович, мне ваше здоровье дороже собственной жизни.

Лежите.

— Сам, — возразил тот.

И действительно, слез с кровати и заковылял следом за капитаном.

Он был в состоянии разговаривать, и мне, естественно, захотелось задать ему несколько вопросов.

— Господин Бекенбауэр, — начал я, — мы знаем вас как Иванова, имеющего псевдоним «Переселенец». Серьезный разговор у нас с вами впереди. Могу я в принципе рассчитывать на вашу откровенность?

Он устало кивнул головой и выдохнул:

— Полную. Говорю не от страха. Я о своем здоровье знаю больше врачей, жить мне осталось не так уж много.

Но я в долгу перед сыном…

Не то чтобы я удивился, но все-таки, видимо, заранее обдуманное согласие быть откровенным до конца, даже, я бы сказал, этакая жажда исповеди, прозвучавшая в его ответе, явились для меня неожиданностью.

— Что вы можете сказать о месте пребывания капитана доктора фон Креслера?

— Ничего определенного, — прохрипел он, — его группа из лесничества ушла раньше нас.

— Давно вы знаете лесничего Крутого?

— Нет. Мне дали его адрес всего несколько дней тому назад.