Раинер спрашивал безо всякой задней мысли, искренне не понимая, как можно требовать платы со своей женщины за то, что она предложила способ спасти хотя бы здоровых.

Подобных взглядов я тоже не видела ужасно давно, а потому честно ляпнула:

- Потому что я не оправдала его надежд на двадцатого по счету сына.

Вопрос он задал с таким же честным и открытым лицом, и я заподозрила, что в храме их специально тренируют выводить на откровенность привыкших к совершенно другому обращению людей, но почему-то все равно призналась:

- Я вообще не могу понести.

И быстро прикусила язык, потому что здесь, где предназначение женщины было безальтернативным и весьма однозначным, среднестатистическая реакция на подобное признание варьировалась от «В храм бегом, Темным Облаком помеченная!» до «На костер ведьму!» (то есть была еще более однозначной, чем собственно предназначение), и замолчать мне стоило минутой ранее.

Если уж Старшой, при всем его лояльном отношении к чужим странностям и заскокам, отставил меня сразу же, как убедился в бесплодности своих стремлений, то чего ждать от истово верующего храмовника?..

- Не отчаивайся, — сказал Раинер и мимолетно коснулся моего плеча — но тотчас убрал руку, опомнившись. — Небо милостиво, и у всех есть шанс. Помолись в женском крыле, попроси…

Я начала давиться смехом. Учитывая уровень медицины, доступной в Нищем квартале, Небо действительно было ко мне милостиво. Но он ведь не об этом говорил… где их таких делают, идеалистов светлых?..

- А ты мне вообще пятнадцать куполов должен! — сообщила я ему, не дослушав рекомендации.

Брат Раинер замолчал на середине проповеди и до самого храма выглядел до того обескураженным, что я подспудно, каким-то безальтернативным женским чутьем поняла: он тоже не знал, с чего его потянуло на разговор.

Старшой сдержал слово, и уже через два дня к храму прибежал его младшенький с благой вестью: Нищая братия нашла подозрительную могилу.

Дождь все шел и шел, то усиливаясь и яростно барабаня по серым надгробиям, то утихая до унылой мороси; жирная черная земля превратилась в топкую жижу, в которой вязли босые ноги: новые сапоги было ужасно жаль, и я оставила их в Храме. Десяток священнослужителей с хмурым Раинером во главе по поводу обуви так явно не переживал, но месить кладбищенскую грязь от этого было ничуть не легче.

Что делать со злосчастной монеткой, синод спорил до хрипоты.