После пожара в Королевской академии Або, и переноса ее в Гельсингфорс там, не смотря на явное недовольство местных, был введен единственный язык преподавания — русский. Ситуация, когда в Финляндии в академии преподавали даже не на финском, а на шведском, меня не устраивала коренным образом. Проще было просто закрыть учебное заведение чем плодить нелояльных центральной власти вельмож.

Тоже самое было сделано с университетом Дерпта — вообще какого черта древний русский город Юрьев называется на германский манер, для меня было большой загадкой — где ранее преподавание велось на немецком. Одномоментно такой переход сделать было сложно, поэтому замена немецких преподавателей русскоязычными растянулась на пять лет и закончилась лишь к концу двадцатых.

Естественно все эти «наступления на исконные права» нацменов изрядно нервировали, в их среде постепенно копилось недовольство. Было бы странно, если бы на это обстоятельство не обратили внимание на том берегу Ла-Манша. Потихоньку в Польшу, Прибалтику, Финляндию, на Кавказ и Среднюю Азию потекли деньги, оружие и всякого рода шпионы и советники. В Польшу потихоньку тонким ручейком, зачастую по поддельным документам возвращалась из Европы шляхта, которая после окончания наполеоновских войн — та часть, которая осталась в живых — оказалась там просто никому не нужна.

СИБ, жандармы, полиция как могли боролись с этой напастью, однако очевидно, что перехватить всех было просто невозможно. Слишком длинная была граница, да и техническое ее оснащение было совсем не на уровне 21 века. Ни камер, ни датчиков движения, ни завалящего спутника слежения на низкой орбите у меня не было. Все приходилось делать человеческими руками и ногами.

С другой стороны, меня такая ситуация, как бы странно это не звучало, устраивала. Вопрос с поляками, прибалтами и финнами все равно нужно было решать. Решать сейчас, пока Россия сильна, не вступила еще в сложные для себя и мира времена слома эпох и политических потрясений. Но для этого нужен был повод. Если с Кавказом понятно: там повод горцы давали регулярно, за что в итоге и расплачивались, то на западе я себя вести так же просто не мог. Поэтому план заключался в том, чтобы спровоцировать нацменов на бунт в нужный для нас момент, и отреагировать на него максимально жестко. Настолько жестко, чтобы никогда больше в будущем этот вопрос поднять было уже просто нельзя. За неимением потенциальных бунтовщиков.

— Уже делаем, Николай Павлович, — пожал плечами Бенкендорф. — Усилии меры по проверке документов, шерстим осведомителей, разгромили за два дня несколько притонов тут в столице. Ищем тех, кто может знать хоть что-то.

— Нужно понять откуда у них оружие и взрывчатка.