Николай, которого неожиданно стали поддерживать и перевели на более высокую должность, часто задерживался на службе, кадровики допоздна засиживались на долгих совещаниях и постоянно выезжали в командировки в регионы. Стало быть, Николай Губанов изо всех сил, не щадя живота своего, строил новое штатное расписание Министерства охраны общественного порядка, а его жена тем временем ворковала по телефону со своим любовничком. Ну-ну.

Заняв удобную позицию для наблюдения за подъездом дома, в котором жил Разумовский, Михаил терпеливо ждал. Вот и Лев Ильич появился.

Среднего роста, худощавый, в пальто и шляпе. На носу очки в массивной оправе. Рядом горделиво вышагивает крупная лохматая длинношерстая собака с длинной узкой мордой. Михаил пристроился метрах в пяти позади, шел следом несколько минут и приблизился, когда Рада остановилась, чтобы обнюхать фонарный столб.

– Добрый вечер, Лев Ильич, – сказал он негромко и вполне дружелюбно.

Тот вздрогнул и уставился на Михаила, напряженно щуря глаза:

– Добрый вечер… Простите, не узнаю. Мы соседи по дому?

Голос у Разумовского оказался глубоким и красивым, чего Губанов никак не ожидал от человека с такой заурядной внешностью.

Лицо самое обычное, а под модного фасона шляпой скрывалась выразительная лысина, которую Михаил долго рассматривал на раздобытой Потаповым фотографии. И что красавица Ларка нашла в этом типчике?

– Мы не соседи, Лев Ильич, – ответил Миша и многозначительно умолк.

Пауза заставит собеседника помучиться и поволноваться, а это полезно. Но Разумовский отчего-то не собирался ни мучиться, ни волноваться. Он с добродушным любопытством взирал на незнакомца и спокойно ждал дальнейших разъяснений.

Это Михаилу не понравилось, ибо не соответствовало заранее составленному плану беседы.

– Я – брат Николая Андреевича Губанова, мужа Ларисы, вашей лаборантки. Меня зовут Михаил.

В глазах Разумовского запылал не просто страх – ужас. Ну, во всяком случае, Мише хотелось так думать. Потому что как было на самом деле и что происходило с глазами Льва Ильича, сказать было трудно: мартовский вечер, давно стемнело, а свет от уличного фонаря, под которым они стояли, не давал возможности детально разглядеть все мелочи.

Но у Михаила уже была в голове определенная картинка, и он по привычке подгонял под нее все, что оказывалось более или менее подходящим, а неподходящее отбрасывал. Разумовский вздрогнул? Вздрогнул. Плечи напряглись? Да. Чуть-чуть отшатнулся? Тоже да. Значит, и в глазах был ужас. А что же еще в них может быть при таких-то обстоятельствах?

– Приятно познакомиться, – проговорил Разумовский дрогнувшим голосом. – Я внимательно вас слушаю, Михаил Андреевич.