Ловко отбиваясь и уклоняясь от непрерывных ударов острой алебарды, комиссар, по-прежнему не доставая оружия, легко скользил вокруг краснокожего, но его движения заставляли Элигора отступать, выводили иерарха из себя. Краснокожий понял, чего добивается Сантьяга: сердце! Как и всякий слуга Азаг-Тота, Элигор имел уязвимую точку: маленькую, не прикрытую ни костью, ни грубой кожей, кусочек плоти прямо напротив сердца. Малюсенький кусочек плоти, который можно было пробить даже обычным, остро заточенным карандашом. И комиссар, краснокожий не сомневался, прекрасно знал об этом.

— Ненависть — это жизнь! Вам не победить главный принцип Кадаф!!

— Мы не воюем с принципами. — Сантьяга ухватил алебарду за древко, и Элигор впервые оценил колоссальную силу нава: длинное оружие, еще мгновение назад вихрем вертящееся в воздухе, замерло и, несмотря на все усилия краснокожего, не двигалось. — Мы воюем с теми, кто проповедует принципы. Чтобы уничтожить дух, надо уничтожить его носителей.

— Азаг-Тот вернется! Он вам не по зубам!!

Сантьяга отпустил алебарду, но молниеносным, неуловимым даже для иерарха Кадаф движением ухватил Элигора за плечо и рванул к себе.

И тонкий черный стилет, непонятно откуда появившийся в руке комиссара, уколол краснокожего в сердце.

— Даже и не думайте, — рявкнул Артем. — Это наша добыча, и точка!

— Но вы его просто добили, — попытался урезонить наемника Ортега. — Мы же измотали Дурсона так, что он пропустил ваш удар.

— Ну и что? А если бы он улетел в Зимбабве и тамошний абориген завалил его дротиком, ты бы рванул в джунгли?

— Не мели ерунды, — буркнул нав.

— Мы убили Дурсона и имеем право на его останки!

— И что ты с ними будешь делать?

— Похороню с пышностью!

Ортега скривился, затем махнул рукой:

— Вредный ты чел, Артем, для чего только Спящий слепил тебя?

— Чтобы тебе было веселее жить.

— Оно и видно. — Нав нагнулся и, крякнув, вырвал из крыла поверженного Дурсона одно стальное перо: — На память.

— Можешь еще сфотографироваться, — милостиво разрешил наемник.

Артем удовлетворенно потер руки и повернулся к Инге:

— Как дела у наших влюбленных?

Они стояли в самом центре Красной площади. Он целовал ее золотые глаза. Она улыбалась, чувствуя на губах солоноватые слезы.

— Я люблю тебя, — тихим эхом отозвалась ведьма.

— Мир умрет, если в нем не будет тебя… Девушка крепко прижалась к наемнику, спрятала лицо на его груди и замерла.

Равномерный гул, тянущийся над площадью, пытался измениться, пытался приобрести ритм, стать похожим на беспощадное эхо сотен боевых барабанов, выпевающих где-то далеко-далеко древний гимн ненависти.

Но у него не получалось.

Ритм не появлялся.