Казалось, что это какой-то сон, и она обязательно проснется. Потом стала умолять одуматься. Клялась сделать все, лишь бы он не бросил ее. Ублажала всеми способами, которыми он только хотел. Забыв о гордости, стояла на коленях.

Несколько дней Хасим тянул с решением, подарив надежду. Когда чего-то отчаянно хочешь, веришь даже молчанию в ответ. И Ольга верила. Не спускала с рук, зацеловывала сына. Как обезумевший повар, выготовливала мужу его любимые блюда. Все не могло так внезапно закончиться. Не в ее жизни. Но однажды после обычного похода в магазин реальность настигла пугающей пустотой в квартире.

Муж и сын исчезли, как и их вещи. Не осталось ни записки, ни хотя бы сообщения на телефоне. Хасим основательно подготовился к отъезду заранее. Всего за один час она стала прошлым: неудобная, так и не принявшая ислам жена, вычеркнутая за ненадобностью мать. В полиции, посольстве и прокуратуре развели руками.

Той Ольги как и не существовало. Только адская боль, словно после ампутации наживую, каждый день напоминала, что сказка не приснилась. К сожалению, лекарь-время было бессильно в ее горе.

Каждое утро без сына рвало душу на куски. Каждый вечер без поцелуя в пахнущую детским шампунем вихрастую маковку травил сердце тоской.

Сейчас, после хосписа, эта боль стала сильнее, чем обычно. За три встречи с Варшавским она умудрилась ощутить то, что не чувствовала давно - внутреннюю легкость и радость находиться рядом с мужчиной. Мелочи, которые есть в жизни каждой нормальной женщины. А потом, как с обрыва в ледяную воду, разнеженную, потерявшую бдительность, Игорь бросил ее в омут детской боли.

Он был не виноват. Кроме Розы полной правды не знал никто.

Но легче от этого не становилось. Ей нельзя было так бесконтрольно полагаться на Варшавского. Не стоило расслабляться и забываться.

Будь она такой, как с другими, ничего бы не произошло. Стервы не чувствуют. Они не пропускают через себя чужие эмоции и не откликаются собственными желаниями. Им пофиг на всех и все. Но этот нахальный прямолинейный тип, этот благородный олень с замашками простого работяги взломал ее защиту и заставил все раны кровоточить как в первый день.

На подъезде к дому Ольга уже не плакала.

Все, что могло пролиться, пролилось. Руки дрожали. Она с трудом попала ключом в замок, а за дверью, в стенах съемной квартиры, где жила уже почти четыре года, на плечи тяжелым ярмом навалилась безысходность. Суровая, непроглядная, знакомая и уже немного позабытая.

Первые два часа Власова боролась. Носилась как угорелая по дому, перекладывая вещи и стирая несуществующую пыль. Обжигая губы, пила горький кофе и нервно щелкала кнопки телевизионного пульта. Делала все, что обычно, когда становилось плохо.