— В следующий раз тебе это с рук не сойдет! Думай, прежде чем переходить границы, секретаришка!

— Вы, кажется, запутались, Гарднер, — легко и беззлобно заметил Пауэрс. — Мы все на одной стороне, не так ли?

— На стороне закона.

Нечасто Лиллехорн оказывался в положении, когда на ум не шел хлесткий ответ, однако на сей раз ему пришлось смолчать. И тут за его спиной возникла еще более отвратительная физиономия. На плечо констебля легла рука.

— Встречаемся в «Слепце»? — осведомился Осли, демонстративно не замечая ни Мэтью, ни судьи. — Монтгомери клянется удвоить ставки и взять реванш.

— Что ж, захвачу кошель побольше — под его и ваши деньги!

— Вот и славно. Всего хорошего. — Осли коснулся полей треуголки и покосился на Пауэрса. — Вам тоже, сэр.

С этими словами он вразвалку пошел прочь сквозь толпу, оставляя за собою удушающий гвоздичный след.

— Помни свое место! — напоследок предостерег Мэтью констебль.

Чего доброго, подумал Мэтью, еще и мочой окатит. Однако Лиллехорн вдруг расплылся в жуткой улыбке — его подозвал знакомый сахарозаводчик — и покинул судью и его секретаря, дабы уделить внимание человеку, имеющему в обществе куда больший вес.

Наконец они вышли из зала на улицу, где по-прежнему светило солнце, а горожане стояли небольшими компаниями, обсуждая увиденное.

При блеске дня лицо мирового судьи казалось особенно осунувшимся и уставшим. Он заявил, что идет домой — сидеть в мягком кресле, попивать чай с капелькой рома и размышлять о разнице не только между мужчинами и женщинами, но и между болтунами и деятелями. Тогда Мэтью тоже зашагал вверх по Бродвею в сторону дома, решив, что горшки-то всегда нужны, а гончарный круг и физический труд обладают чудесным свойством — сглаживать самые острые углы мироздания и придавать ему тем самым более приятную форму.

Очнувшись ото сна, в котором он убивал Эбена Осли, Мэтью лежал в темноте у себя в постели и думал, как просто было бы убить Эбена Осли.

Например, так. Подстеречь его на выходе из «Слепца», где директор приюта пьет и играет в карты целую ночь, а затем пойти следом, держась подальше от фонарей. Или — еще лучше — заблаговременно устроить где-нибудь засаду.

Как только загремят тяжелые сапоги по мостовой… Нет, сперва надо убедиться, что это он, — потянуть носом воздух. Разит гнилой гвоздикой? Ага, значит, точно он!

Вот он все ближе, ближе. Пусть подойдет, а мы пока придумаем, как с ним лучше обойтись. Необходимо орудие убийства, разумеется. Нож? Нет, слишком рискованно. Напорешься на кость — и он, чего доброго, убежит, голося на всю округу. Да еще кровью все зальет. Ужасно неприятно.