Я поднялся с места, выхватил, взвёл курок револьвера и заорал:

Немцы не ожидали такого напора. Их пулемётные гнёзда одно за другим замолкали под натиском казачьих шашек и штыков. Мы вгрызались в берег, метр за метром, отвоёвывая плацдарм. Казаки тем временем уже наводили переправу для пушек. Я видел, как они, стоя по пояс в воде, передавали из рук в руки доски, под огнём, под крики раненых.

— Ваше сиятельство! — ко мне подбежал молодой хорунжий, лицо в пороховой копоти. — Батареи подтягиваем! Через полчаса будет поддержка!

Когда рассвело, плацдарм был наш. Казаки, промокшие до нитки, но не утратившие боевого задора, уже рыли окопы на захваченном берегу. Артиллеристы подтягивали лёгкие пушки — теперь немцам предстояло узнать, каково это, когда бьют с обоих берегов. Я стоял у воды, глядя, как течение уносит обломки плотов и касок. Где-то там, в глубине, лежали и наши, и немецкие солдаты — навсегда слившись с этой проклятой рекой.

Из общей массы казаков выделилась знакомая здоровенная фигура со шрамом на лице. Он шагал быстро, несмотря на холод, прямо на ходу отворачивая металлическую крышку с горлышка алюминиевой фляги.

— Выпей, княже! Холод водку боится!

Водка обожгла горло.

— К вечеру подойдут основные силы, — сказал я, возвращая флягу. — Готовь людей, Семён. Холод нас не остановит. Единожды Берлин брали и ещё раз возьмём!

— И как тебе казачество? Лихие? — Семён улыбнулся в усы.

Я посмотрел на группу усачей, которые, сидя на корточках, чистили захваченные у немцев пулемёты.

Берлин встретил нас огнём. Мы вошли в предместья на рассвете, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь дым пожарищ. Казалось, сам воздух здесь был пропитан порохом и кровью — густой, тяжёлый, обжигающий лёгкие при каждом вдохе.

Первая линия обороны немцев проходила по ряду кирпичных домов, превращённых в крепости. Каждое окно было бойницей, каждый подвал — огневой точкой.

— Штурмовые группы, вперёд! — мой голос прозвучал хрипло после бессонной ночи.

Казаки рассыпались цепью, прижимаясь к развалинам. Я видел, как молодой есаул Семёнов перебежками движется к двухэтажному дому с выбитыми стёклами. Его люди несли шанцевый инструмент и связки гранат — всё, что нужно для ближнего боя.

Казаки первыми ворвались в узкие улочки рабочего квартала. Я видел, как они спешивались прямо под огнём, как их шашки сверкали в дыму, когда они выламывали двери и исчезали в тёмных проёмах домов. Через мгновение из этих дверей вырывались звуки ближнего боя — глухие удары прикладов, хриплые крики, одиночные выстрелы в упор. Потом появлялись они сами — с окровавленными клинками, с трофейными гранатами за поясом, таща за шиворот пленных или просто выбрасывая на мостовую немецкие тела.

Пехота шла за ними, очищая дом за домом.