С Линой мы условились прекратить спать, да и пора было официально развестись, на что, почему-то, раньше времени мы не нашли. И тут у неё нашли рак груди. Я должен был быть рядом. Обязан. Не знал, как рассказать Кате, да поняла ли она меня бы?

А дальше случилось то, что случилось. Она как-то обо всём узнала и исчезла. Сменила номер, съехала с квартиры, уволилась из своей школы. Рыжая подружка была не в курсе, это точно. Рем бы вытряс из неё, родители Кати со мной общаться отказались, брат в Сочи честно сказал, что знает, где она, но мне стоит пойти на хер.

Давить я не стал. Я же не преследовать Катю собирался, а вернуть. А уж если я прижучу её брата, ситуацию мне это не улучшит.

Было и отрицание, и пьянка в говно с Ремом с утверждениями, что все бабы — сучки. Был и одиночный запой со звонками в “абонент недоступен”.

Чёрт тебя дери, Катерина, как у тебя вышло так мне душу исполосовать?

Так или иначе, я выполз из депресняка, поручил Рему держать руку на пульсе в поисках зайки-Зайченко. Отпускать её не собирался. А сам рванул в делах, чтобы не стухнуть.

И дела эти очень даже пошли в гору. Только вот Катерина моя никак не находилась. Мы искали и понемногу приглядывали за её братом, и вот, наконец, забрежжил свет в окошке. Богдан нашёл в пригороде Краснодара в небольшой школе на полставки молодую учительницу — Екатерину Валерьевну Зернову. Фамилия брата — хитро, Катя. Так сразу и не отыщешь иголку в стоге сена.

Богдан узнал, что в самом посёлке она не живёт, и как раз вознамерился выяснить подробнее, где именно. Но тут у Зерновых наметился праздник — первый день рождения ребёнка. Мы пообщались с поварами, которых пригласили обслуживать торжество, и сделали вывод по количеству и именам гостей на домашнем празднике в доме друзей семьи Зерновых, что Катя тоже приедет.

Там и встретимся, моя хорошая. Буквально через пару дней.

* * *— Неужели соизволил, — брюзжит отец, не глядя на меня.

Он снимает рыбину с крючка и бросает её в ведро рядом.

— Привет, отец.

Стягиваю лёгкую кожаную куртку и бросаю её рядом прямо на траву, а потом сам опускаюсь на неё. Срываю колосок и, по старой привычке, начинаю его грызть.

— Совсем уже за старика и думать забыл.

— А я тебе давно говорил, чтобы переезжал ко мне ближе. Я тебе квартиру куплю или домик поприличнее. Ты же сам в отказ ушёл, пап. Тебе эта твоя халупа роднее.

— Это не халупа, а дача, которую мне партия выделила, — отвечает сердито. — И не за бабки твои на спекуляции заколоченные.

Отца всегда жутко расстраивало, что я не вышел умом, чтобы стать учёным. Учился хорошо, но вот светочем не стал, к их с мамой разочарованию. Единственный сын, да ещё и такой поздний. Отцу было почти сорок пять, когда я родился, он сам был учёным советской закалки. И слово бизнес для него так и осталось ругательным.