Думал, теперь-то точно сдаст назад, а он пошел до конца, и тогда уже не оставалось выбора кроме как стрелять.

— Кстати, добровольцы, что записались в патрули в тот день, просят разрешить им и дальше следить за порядком, — словно бы вспомнил Мелехов. — На общественных началах.

— Пока запретить, — я покачал головой. — Порыв благородный, но нам тут нужно не лагерь военный построить, а город. Для жизни — где люди смогут отдыхать, а не следить друг за другом. Так что сначала продумайте права и обязанности таких патрульных, потом обучение — допускать будем только после него и сдачи экзамена — а вот потом можно будет поднять этот вопрос еще раз.

— Хорошо… — и Мелехов продолжил доклад.

Через полчаса я убедился, что жизнь в Инкоу возвращается на обычные рельсы. Стало еще немного легче. Потом выступил Ванновский: рассказывал все, что еще удалось узнать об американцах. Потянули за ниточку того, что наболтала Беклемишева, что-то узнали, пройдясь по Инкоу с портретами убийц, в общем, почти полностью восстановили их маршруты последних дней. И даже вышли еще на несколько добровольных и не очень помощников.

Из неудач.

Выживший Боб Батлер на контакт пока не шел, но это… пока. Его в отличие от Беклемишевой я никому отдавать не собирался и прокручивал в голове самые разные варианты, как можно было бы выйти на контакт с младшим из убийц. Потому что, если я хотел добраться до заказчиков, то мне были просто необходимы его показания, связи, а в идеале еще и участие в операции возмездия.

Оставлять такое без ответа я не собирался.

— Как Татьяна? — тихо спросил Огинский, когда мы устроили небольшой перерыв.

— У меня, спит. Я запретил ей работать хотя бы три дня.

Внутри все сжалось. Татьяна, Танечка, моя княжна… Она смогла сохранить голову холодной и передать весточку, что жива и на свободе — как же одно это помогло мне и развязало руки. А вот я ее защитить не смог. Сколько она считала, что потеряла меня? Что убийцы добились своего, используя не кого-то, а ее! Все это наложилось на обычный стресс, которого у нас и так немало, и она слегла.

Кем она стала для меня за эти месяцы? Красавицей из самой романтичной эпохи моей страны? Принцессой из сказок, что мне читали в детстве? Самым дорогим бриллиантом в короне моих успехов? Идеальной помощницей, которая вытащила одно из важнейших направлений на этой войне? На каждый из этих вопросов я мог с полной уверенностью сказать «да».

Но вот любил ли я ее? Проклятье!

Что я скажу, когда вернусь домой и мы снова посмотрим друг другу в глаза? Правду? Тогда я ее потеряю, а то и хуже — нет ничего страшнее, чем обиженная и оскорбленная женщина. Солгать? Даже если бы я принял это подленькое решение — она ведь поймет. Почувствует! Кажется, мне остается одно.