Потолки в старом зале и вправду были высоки. Четырехугольные колонны распускались гигантскими лилиями, лепестки которых врастали в кирпичную кладку. Кое-где в нее были вделаны крюки, с которых свисали длинные ржавые цепи.

В углу валялось колесо.

— Уберешь тут, — сказал толстяк, подвигаясь к выходу, но девица преградила дорогу:

— А чего это я? Чего если убираться, то я? Как будто некому больше… как будто эти не могут!

— У них другая задача. И не ори!

— Я не ору! Я просто спрашиваю, почему как убираться, так сразу я?!

Оба замолчали, одновременно повернувшись к выходу, и отпрыгнули друг от друга, когда в подвал влетел взъерошенный ворон.

Задев толстяка крылом, птица шлепнулась на пол, отряхнулась и заговорила.

— Здесь нету. У себя. Чего случилось? — девушка, присев на корточки, протянула к ворону руку, но тут клюнул и, отпрыгнув, заорал:

— Пр-р-ровор-р-ронили! Ур-р-роды!

— Как проворонили? Почему проворонили? — мужчина в велосипедных очках одной рукой держал карлика за горло, второй же методично отвешивала пощечины. От ударов голова карлика болталась, а ноги подергивались. Ворон же, скукоженный и несчастный, сидя на крыше беседки, наблюдал за расправой.

Наконец, экзекутору надоело, и он выпустил жертву.

— Он… он не в то окно полез! Мы ждали. Мы были готовы!

Ворон хрипло каркнул, подтверждая: были.

— А он не в то окно полез… а потом побежал… побежал и… все… — карлик хлюпал и тер кулачками глаза.

— И все. Все будет, когда тебе на шею петля ляжет. А она ляжет, если этот мальчишка обратится в клирикал с жалобой.

Черная тень скатилась с крыши и, прижавшись к ноге, снова каркнула.

— А ты вообще заткнись.

— Он побоится скандала, — карлик, чуть осмелев, заговорил спокойнее.

 — Сами подумайте, ладно, если про него узнают. А если про нее?

— Если про нее узнают, то мы, мой имбицильный друг, окажемся в Ньюгейте. В лучшем случае. Но я думаю, ты прав. Он ранен, растерян, а главное — недостаточно опытен, чтобы принять верное решение. Поэтому мы сделаем вот что…

Открыв глаза — какой же странный сон ей виделся! — мисс Эмили обнаружила, что сидит за столом. В правой руке ее — перо. Левая касается ноготками чернильницы.

Горят свечи. И лампа под высоким стеклянным колпаком.

И газовый светильник на стене. И в камине бултыхается, мечется из угла в угол косматое пламя.

Жарко. Душно. В темном углу посапывает Мэри, рот ее приоткрылся, а на нижней оттопыренной губе повисла капелька слюны. Вот-вот сорвется, измарает белоснежный воротничок.

Белый лист приковывает взгляд и уже не выглядит белым, там, под тончайшей пленкой мечутся буквы, ползут, вспыхивают строками и гаснут быстрее, чем Эмили успевает прочесть.

Нет, не так. Острие пера проткнуло чернильную гладь. Подалось вверх.