В гостинице, которую Персиваль, как пес, нашел по запаху бекона, отыскался номер и для меня. За плотно задвинутыми ставнями царила блаженная темнота, источавшая тонкий аромат лаванды и свежего белья. Скинув плащ, маску и перчатки, я сел на пол и кое-как стянул сапоги. На это ушли последние силы. Я даже не заснул — я отключился, а после очнулся, как был, с сапогом в руке, но лишь для того, чтобы переползти на кровать.

Второе пробуждение принесло ломоту во всем теле и зверский голод, который, впрочем, нашлось чем утолить. На столике рядом с кроватью стоял поднос с парой тарелок и кувшином.

Молоко оказалось свежим, хлеб тоже, а что было до того, я не понял, но все равно съел.

Записка лежала в сапоге.

"Прочухаешься, возвращайся домой. В трактир не лезь. Спугнешь".

Писано сие послание было на обрывке газеты и куском угля. При прикосновении буквы стирались, оставляя на пальцах черную пыль.

Сложив лист, я сунул его во внутренний карман сюртука. Затем поправил одежду, привести в порядок которую не представлялось возможным, обулся, хотя треклятые сапоги не желали налезать на опухшие ноги. Спустился.

Рассчитался с хозяйкой и забрал оседланного коня.

Почему-то поступок Персиваля меня не удивил, хотя и несколько задел, в очередной раз ярко продемонстрировав собственную мою беспомощность.

Собирался ли я последовать совету? Пожалуй, да.

Но сначала я собирался добраться до Сити.

Я въехал в город вместе с предрассветным туманом. На мучнистых крыльях своих он нес смрад сточных канав и истошные кошачьи вопли. Хруст мелкого щебня под копытами моего уставшего коня растворился в белизне.

И солнечный свет увяз в этой перине, словно мир вдруг сжалился надо мной, предоставив короткую передышку.

Она закончилась за порогом мастерской на Эннисмор-Гарден-Мьюс.

Наверное, это было честно.

Он сидел в моем кресле, разглядывая мой чертеж с выражением удивленным и слегка презрительным. На колене его лежал толстый том "Истории" Геродота, формат которого делал книгу весьма удобной подставкой, чем он и пользовался.

Мне был виден край листа, и карандаш в руке гостя. Второй был заткнут за ухо, а третий валялся на полу вместе со сломанной линейкой и моим любимым циркулем.

— Дориан Дарроу? — спросил гость, завершая рисунок.

 — Или правильное будет сказать Дориан Хоцвальд-Страшинский?

— Да. И снова да. С кем имею честь?

Я сразу понял, что он здесь не просто так. И еще понял, что он опасен. Гость же, отбросив карандаш, поднялся.

Он не спешил назвать свое имя, разглядывая меня. Я же разглядывал его. Строгое лицо. Широкий лоб свидетельствует о незаурядном уме. Массивный подбородок говорит об упрямстве. Резко очерченные надбровные дуги выдают склонность к насилию. Уши чуть оттопырены.