Памяти Фритца Куизля

Посвящается Никласу и Лили,

продолжателям династии

Якоб Куизль — палач Шонгау

Симон Фронвизер — сын городского лекаря

Магдалена Куизль — дочь палача

Анна Мария Куизль — жена палача

Георг и Барбара Куизль (близнецы) — младшие дети палача

Бонифаций Фронвизер — городской лекарь

Марта Штехлин — знахарка

Йозеф Гриммер — извозчик

Георг Ригг — извозчик

Конрад Вебер — городской священник

Катарина Даубенбергер — знахарка из Пайтинга

Резль — служанка в трактире «У золотой звезды»

Мартин Хойбер — бригадир из Аугсбурга

Франц Штрассер — трактирщик из Альтенштадта

Клемент Кратц — лоточник

Агата Кратц — его жена

Мария Шреефогль — жена городского советника

Граф Вольф Дитрих фон Зандицелль — княжеский управляющий

Иоганн Лехнер — судебный секретарь

Карл Земер — первый бургомистр и хозяин трактира «У золотой звезды»

Маттиас Августин — член малого совета

Маттиас Хольцхофер — бургомистр

Йохан Пюхнер — бургомистр

Вильгельм Харденберг — содержатель Больницы святого духа

Якоб Шреефогль — гончар и свидетель допроса

Михаэль Бертхольд — пекарь и свидетель допроса

Георг Августин — управляющий извозчиками и свидетель допроса

София Данглер — сирота, на попечении у ткача Андреаса Данглера

Антон Кратц — сирота, на попечении у лоточника Клемента Кратца

Клара Шреефогль — сирота, на попечении городского советника Якоба Шреефогля

Йоханнес Штрассер — сирота, на попечении у трактирщика Франца Штрассера

Петер Гриммер — сын Йозефа Гриммера, наполовину сирота

Кристиан Брауншвайгер

Двенадцатого октября день словно был создан для казни. Всю неделю лил дождь, а в пятницу к празднику освящения церкви Господь все же смилостивился. Хоть осень и вступила в свои права, яркие солнечные лучи грели крыши домов, и над городом разносился шум. Повсюду раздавался смех, гремели барабаны, звенели колокольчики, а кое-где надрывалась и скрипка. Аромат хрустящих булочек и жареного мяса чуяли даже внизу, среди зловония Кожевенной улицы. Да, казнь обещала быть замечательной.

Якоб Куизль стоял в залитой светом комнате и пытался растолкать своего отца. Уже дважды за ними заходил стражник, и теперь от него не отделаешься. Палач Шонгау уронил голову на стол, и длинные непослушные волосы слиплись в луже настойки и пива. Он храпел и временами вздрагивал во сне.

Якоб склонился над ухом отца. От последнего несло спиртом и потом — холодным потом. От отца всегда так пахло перед казнью. Он вообще-то не был пьяницей, но когда оглашали приговор, сразу начинал беспробудно пить. Он почти не ел, кое-как ворочал языком и по ночам вскакивал с криком и в испарине. А последние два дня вообще не стоило попадаться ему на глаза.