– У него нет друзей, – проговорила она вполголоса, будто не хотела, чтобы ее услышали другие пациенты.

– Сестра Никла, можете подойти на минутку? – позвал кто-то от входа в палату.

Женщина повернулась к девушке, очень хорошенькой, которая принесла тазик с полотенцами. Бруно поразился, узнав, что перед ним монахиня.

– Сейчас иду, – откликнулась женщина и снова повернулась к Бруно. – Вам здесь не место, – произнесла она очень мягко. Потом неожиданно подняла руку и погладила его по небритой щеке.

Эта ласка ошеломила его. Каким-то таинственным образом он уверился: сестра знает, что ему осталось недолго, и хочет дать понять, что все хорошо, что не надо бояться.

– Вы неверующий, – вздохнула монахиня. – Жаль.

– Я усвоил, что мир лежит во зле, – сказал Дженко, решив, что дальше притворяться бесполезно. – Если Бог создал мир, значит и Он – зло. В сущности, достаточно посмотреть, как Он обходится со своими возлюбленными детьми. – Он обвел рукой переполненную палату.

Никла одарила ждущих помощи сочувственным взглядом.

– Я называю это место «гаванью» не потому, что здесь последний причал. В действительности их плавание еще не началось и место, куда они направляются, похоже на безбрежное теплое море.

Бруно подумал о Мэг Форман, ему показалось, что женщина читает в его сердце, как в открытой книге.

– Море, нарисованное рукой ребенка, – вымолвил он неожиданно для себя.

Никле уподобление понравилось:

– Но Бог и есть ребенок, разве вы не знали? Поэтому Он причиняет нам зло, не отдавая себе отчета.

На этот раз и Бруно улыбнулся, позавидовав такой крепкой вере.

Сестра вдруг посерьезнела.

– Человек, которого вы ищете, – в крайней комнате в конце коридора.

 – Указав направление, она взглянула на Бруно с беспокойством. – Будьте осторожней.

Дверь была приоткрыта. Дженко толкнул ее рукой. Несмотря на тесноту в «гавани», мужчина, распростертый на койке, один занимал целую комнату.

Слабые лучики света просачивались сквозь запертые ставни и бесцеремонно ложились на белую простыню, в которую, точно в саван, было завернуто истощенное тело больного. Виднелась только голова и костлявые руки.

Судя по смраду, сторож Уильям уже гнил заживо.

Глаза старика были закрыты, он дышал с трудом.

Проснувшись, пытался сообразить, кто это явился негаданно-нежданно нарушить его покой.

– Привет, Банни, – проговорил Дженко.

Тот молча вгляделся в него, потом спросил:

Бруно извлек из-за пазухи бутылку виски:

После минутного колебания больной ухмыльнулся, показав пожелтевшие зубы.

– Давай проходи, – пригласил он, махнув иссохшей рукой.

Бруно взял единственный стул, стоявший у стены, и придвинул его к койке.

– Не возражаешь, если мы немного поболтаем? – осведомился он, садясь.