И мама, папа, Бобка… Не враги… Папа! Мама! Таня!.. Я должен их найти».

Он был так взволнован, что не огорчился и не обиделся из-за хлеба.

— Зоя, — тихо позвал он.

Быстрый взгляд — как две мышки метнулись.

— Это не я! — испуганно отозвалась та, торопливо жуя и проглатывая. — Я не брала!

— Ты не поняла. Мне не жалко.

Зоя поспешно проглотила. Глаза ее были скошены в Шуркину тарелку.

— Я съем твою кашу? Если ты не хочешь.

— Не знаю. Так надо.

— Твои папа и мама не враги.

— Если я здесь, значит, они враги, — равнодушно ответила Зоя-Нинель. — Невиноватых не наказывают.

— Это не ты так думаешь, — зашептал Шурка.

— Я есть хочу-у-у, — захныкала девочка.

— Ма-а-алчать! — подскочила к ним Тумба. — Когда я ем, я глух и нем!!! — заорала она Шурке в самое ухо.

А Зоя быстро подменила его полную тарелку на свою пустую и принялась жадно работать ложкой, запихивая кашу в рот.

Все остальные демонстративно отвернулись.

Шурка покорно выпил остывший чай и вместе со всеми потопал в спальню.

А утром их снова повели в столовую. Шурка, с которого постоянно спадали огромные, не по размеру, ботинки, замешкался. И вдруг увидел их колонну со стороны: все в сереньких пижамах, все без волос — и от этого какие-то особенно ушастые и глазастые.

Шурка не мог различить ни Аню, ни Зою, ни Митю. «А я? А меня? — подумал он. — Я такой же, как они. Таня никогда меня не узнает!»

Он возил ложкой в тарелке, словно на дне ее можно было увидеть Танино лицо. Но серая слизь снова расползалась, покрывала все.

Вдруг кто-то больно ущипнул его за спину. Шурка обернулся — направо, налево, — но нет, все жевали, остекленело глядя перед собой. А когда снова повернулся, хлеба не было.

Шурка изо всех сил старался больше не думать о еде. Но голод поскребывал когтями в животе.

Трещали швейные машинки. Шурка вертел ручку. Желудок ломило от голода. Пыльный запах мешковины забивался в ноздри. Тускло блестели склоненные остриженные головы.

— Зоя, — шепнул Шурка.

Вдруг в стене открылись два глаза. Они уставились прямо на Шурку. Взгляд был пронзительным и неживым одновременно.

Шурка вздрогнул, быстро уставился на ползущую под иглой мешковину.

А когда снова — осторожно — посмотрел на стену, глаз не было. Стена как стена. Серо-зеленая до половины, выше — серовато-желтая.

От голода мерещится, понял Шурка. Он читал, как у арктических путешественников от голода начинались видения. Бывает. Полярники призывали на помощь силу воли. Справились они — и он тоже справится.

— Зоя, — под покровом общего шума снова зашептал Шурка сгорбленной худенькой спине впереди. — Я не злюсь из-за хлеба. Честное советское!

Спина немного выпрямилась. Она слушала.

— Зоя, — Шурка перевел дух и шепнул еще тише: — Давай отсюда сбежим?

— Зачем? — спина снова безучастно согнулась над шитьем.