– О господи! – сказал я. – Кажется, я знаю, кто это!

Хлопнула дверца машины. Мы увидели, как от дома к бассейну, проваливаясь ногами в песок, шагает женщина, руки которой недвусмысленно сжаты в кулаки. Когда она подошла ко мне, все остальные отошли подальше, как будто боялись об нее обжечься.

– Ну и что ты скажешь в свое оправдание? – выкрикнула Мэгги.

– Ну, извини… – проблеял я.

Она размахнулась и изо всех сил врезала мне по носу.

– Еще на бис, пожалуйста! – сказал Крумли.

– И еще разочек на счастье, – подхватил Фриц.

– Что происходит? – спросил Генри.

Она нанесла второй удар.

Кровь хлынула мне на подбородок и забрызгала мои поднятые кверху руки. Мэгги отскочила.

– О господи, – вскрикнула она, – что я наделала!

– Врезала сукину сыну и ублюдку, – отозвался Фриц.

– Точно, – подтвердил Крумли.

– А ты помолчи! – рявкнула Мэгги. – Кто-нибудь, принесите пластырь.

Я посмотрел на свои окровавленные руки.

– Пластырь тут не поможет.

– А ну, заткнись, бабник!

– Почему бабник? Она же всего одна… – заныл я.

– Заглохни! – проорала она и опять занесла кулак.

Я заглох, и Мэгги сдалась.

– Я больше так не могу… – Она заплакала. – Господи, ну за что мне все это?

Мэгги посмотрела в синюю вдаль.

– Надеюсь, она больше не выплывет!

– Оригинально. Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю… – тихо сказал я. – Может быть, на самом деле ей там лучше. Там у нее друзья – немые… Может, и не надо ей возвращаться, пусть остается с ними навсегда.

– Попробует вернуться – убью.

– Ну, тогда ей точно стоит держаться отсюда подальше.

– Все защищаешь ее, гаденыш?

– Нет, просто говорю, что ей лучше сюда не возвращаться. Обычно после шторма ей всегда становилось лучше. Когда море спокойное, небо ясное… Я не раз это наблюдал. В такие дни она была почти счастлива – могла не пить целый день, и только плавала, плавала. И каждый раз казалось, что вот в этот раз она не вернется…

– Господи, что только у тебя в голове? И что у нее?

– Никто не знает. Но так бывает всегда. Это не объяснить. Просто что-то случается, а дальше ты понимаешь, что это все, край…

– Говори, говори… Может, все-таки скажешь что-нибудь умное.

– Вряд ли – чем больше слов, тем меньше в них смысла… Сначала она пропала. Надолго. Теперь, возможно, нашлась. Но только возможно – не наверняка. Это бред, я понимаю. Со стороны это звучит как полный бред. Но я пообещал ей, что, если она заплывет в море со всеми своими… именами, то выплывет обратно уже с одним. Возможно. Нельзя ничего обещать. Вот выйдет на берег, тогда все и узнаем…

– Замолчи. Ты же знаешь, что я тебя люблю, сволочь ты малахольная.

– Даже несмотря на все вот это дерьмо – я все равно люблю тебя. Господи, неужели это участь всех женщин?

– Почти, – сказал я. – Почти что всех. И этому нет объяснений.