Но это же все из-за него. Он ей голову задурил. Я хотела, чтобы он… чтобы он не знал, что эта жертва – ему от нее подарок. Чтобы мучился в неизвестности. Этого я хотела. Он тоже ведь думал, что ее убили. Что его кто-то опередил во всей этой их дьявольской хрени. Затем, что я самой себе не могла простить… Не кричи на меня, мент! На меня уже стооооолько в моей жизни кричали. Я крики-то не воспринимаю. Плюю я на вас и ваш ор. И на ваши угрозы. И допросы. Что вы во всем это понимаете? Ничего.

Она налила себе водки в стакан и залпом опрокинула в рот.

– Я полиции про ее записку не сказала. И Казанскому про записку не сказала. Браслет я продала. Он так всполошился! А я деньги за браслет пропила. Все ее поминала, дочку мою… Аглаю… Пропивала все, что он потом мне давал. Он ведь мне помогал материально, не хотел, чтобы я загнулась тут одна. Приходил с деньгами. Тайком.

– И с цветами? – тихо спросила Катя. – Это ведь его приношения? Все эти рамки, вазы, ее снимки… Это же как алтарь. И цветы. Они совсем свежие.

– Он тут опять привез целый ворох. – Маргарита указала на орхидеи. – Сидел тут со мной, нянчился полдня. Бульоном меня отпаивал куриным из термоса. Кормил. Чтобы я очухалась, чтобы в ум вошла. Он и раньше так делал. Заботился обо мне в память о ней. Свечки все здесь зажигал, как в храме. Он и точно с приветом. Надо же ей было влюбиться в такого сумасшедшего! Даром что он здешняя власть.

Катю внезапно озарила догадка.

– Когда Казанский к вам приезжал? Когда точно привез орхидеи?

– Часа в четыре. Я только поправляться начала. Трезветь. Когда из штопора выходишь, разве на часы глядишь?

Анфиса, присутствовавшая как тень, повернулась и пошла прочь из дома. За ней капитан Первоцветов.

Гущин оглядывался вокруг – смотрел на цветы, на фото, на грязные стены, на мать, что потеряла дочь и не винила никого в ее смерти.

Его лицо покрылось красными пятнами. Он развернулся и тоже пошел вон.

Катя осталась на террасе одна.

– Не пейте больше. Пожалуйста, – попросила она. – Хоть какое-то время. Хоть несколько дней. Вы нам нужны. Мы еще вернемся.

– Какой мне интерес вас поджидать?

– Надо все это закончить. Прекратить. Хотя бы ради нее, чтобы ее смерть… не служила местному злу.

Гущин стоял у калитки.

– Там же кровь была ее, – тихо произнесла Анфиса. – Вы сами внимание обратили в деле. Сказали, что убийца ее избил.

– Агония в петле. – Гущин смотрел себе под ноги. – Она билась о трубы, разбила себе лицо и переносицу. Кровь хлынула из носа. Поэтому и следы кровавые на этих железках там, наверху. В часах. Поэтому на ее теле лишь ДНК ее матери. Поэтому там лестница-стремянка… А мобильный свой она сама уничтожила или спрятала, чтобы мы не узнали про звонки Казанского ей и ее к нему. Она оберегала его даже после смерти.