Перед кем мне каяться? У кого просить прощения? Я сам хотел все закончить!

– Это я тут решаю, как все закончить! – заорал на него Гущин. – Под арест посажу, понял? И суд здешний мне не указ, к черту их санкцию! Будешь сидеть у меня под замком!

Он рванул дверь кабинета, призывая оперативников. Через пару минут капитана Первоцветова уже вели вниз, в ИВС. Дежурный тоже впал в ступор, однако начал возражать – все камеры полны, он же полицейский, его надо помещать в отдельную камеру. А свободный только «обезьянник» – открытая предвариловка, туда, что ли, начальника ОВД? О господи…

Гущин все кричал: «Будет сидеть, пока не разберусь!»

А потом схватился за сердце. И брякнулся прямо там, перед «открытой предвариловкой», куда посадили под замок Первоцветова, на стул, массируя сердце под пиджаком. И дежурный принес ему столбик нитроглицерина.

А Катя заплакала. Поражаясь тому, что Анфиса взирает на весь этот горьевский кошмар так отрешенно.

После того как Гущин наелся нитроглицерина, а Катя вытерла слезы, она сказала:

– Неправильно все это, Федор Матвеевич.

Гущин шумно сопел, поглядывал на Анфису. Они вернулись в бывший кабинет капитана Первоцветова. ОВД Горьевска вновь лишился начальника, и никто уже не знал, что с этим делать. Анфиса смотрела в окно, отвернувшись.

– Он не виновен в убийствах, – сказала она.

– Никто этого не знает наверняка. – Гущин все еще злился.

– Да он вас убить хотел, Анфиса Марковна! Что вы, ей-богу, как дитя малое! Он хотел забрать вас с собой, чтобы не одному на тот свет. Я что, слепой или идиот круглый?

Катя отметила, что хотя Гущин и пререкается с Анфисой, однако тихо. И в голосе его звучит – нет, даже не уважение, а почти благоговение. Видно, и на него произвел впечатление поступок Анфисы. Ее порыв.

– Да за одно это его… что он вам вред хотел причинить… за одно это его надо… В порошок мало стереть!

– Это вас не касается, – обернулась Анфиса. – Это не вам решать.

– Я видел это своими глазами.

– Вы видели, что он… упал из окна. У него закружилась голова, а там подоконник низкий. А я его удержала. Смогла удержать. Это вы видели.

Гущин хотел что-то воскликнуть – отчаянно и гневно, но на этот раз Катя с силой дернула его за рукав. Молчи ты, старый!

После долгой паузы Гущин объявил:

– Все равно пусть сидит под замком. Мы делом заняты, разыскными мероприятиями. Что я, сторож ему, что ли? А если он снова на башню рванет вниз бросаться? Или на машине разобьется? Он же псих, Анфиса Марковна.

– Он не псих, Федор Матвеевич. Он в крайней степени отчаяния. Он считает, что пропасть перед ним. И выход лишь один – там, на ее дне. Будь у меня такая семья, такое наследство, такой шок, пережитый в детстве, я бы и столько времени не прожила, сколько он прожил на белом свете.