– Как вы себя чувствуете, Мария Вадимовна? – спросил капитан Первоцветов.

– Вы нас простите, вам сейчас не до нас. Но мы… Надо поговорить. Очень надо.

– Садитесь. – Молотова указала на кровать рядом с собой.

Капитан Первоцветов сел рядом с ней. И она вдруг протянула руку и взяла его руку в свою. Жест вроде бы естественный, но Катю он поразил.

– Тетя Мари, я пойду. У меня консультация в перинатальном центре. Я вечером загляну.

– Спасибо, Ульяна. Не волнуйся за меня.

Блондинка подхватила опустошенную сумку и взялась за ручку двери. И в этот момент Катя окликнула ее:

Все сложилось как мозаика, все, что она слышала о дочке подруги Молотовой, некогда тоже сосланной на сто первый километр.

– У меня к вам вопрос по поводу браслета.

Катя ждала, что Гущин сейчас, как обычно, незаметно одернет ее – молчи, мол, не мели языком! Но он не вмешался, ждал.

– Того, который вы пытались купить в здешнем ломбарде три года назад. Золотой браслет с плетением и фиолетовыми камнями. Который владелец ломбарда потом послал на пробирную экспертизу и отказался вам продать. А вы настаивали.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ну как же, золотой браслет старинной работы с плетением и камнями, похожими на аметисты. Впрочем, выяснилось, что, возможно, там раньше были совсем другие камни. А это подделка. Поэтому возникли сложности при продаже изделия. А вы хотели его купить. Между прочим, этот браслет после гибели Аглаи Добролюбовой ее мать продала хозяину ломбарда. И сказала, что дочери браслет кто-то подарил. Это не вы его подарили Аглае?

– Что вы такое плетете? – воскликнула визгливо Ульяна Антипова. – Какой браслет? Я по ломбардам не хожу. И… тетя Мари, это какая-то ошибка! Я понятия не имею, о чем речь!

Молотова пристально смотрела на Ульяну.

– Это ошибка, – упрямо повторила та.

Катя все ждала, что Гущин вмешается. Но он молчал. Тогда Катя пожала плечами.

Ульяна Антипова открыла дверь палаты и вышла.

Молотова тяжело оперлась на кровать, капитан Первоцветов подставил ей плечо, и она прислонилась к нему, словно путник в великой усталости. Закрыла глаза.

– Вы хорошо держитесь, Мария Вадимовна, – сказал Гущин.

– А что еще остается? Я много чего повидала в этой жизни. И ко многому была готова. Единственное, к чему я не была готова, – это к тому, что мальчик… он уйдет так быстро. Что я его переживу. Многие скажут – он ведь был не родной мне племянник. По мужу. По третьему мужу. Но когда нет своих детей… А он был таким славным мальчиком! Добрым. Снисходительным к моим капризам и… Я виню себя в том, что зазвала его сюда, в Горьевск, хотя ему надо было остаться в Москве. А я – эгоистка – не хотела торчать тут, на даче, одна. Слишком темно вечерами, слишком много стекла в доме, окон, слишком много теней за этими окнами.