— Небо, надеюсь, хотя бы к седьмому витку вы научитесь блюсти правила академии.

— Или хотя бы не попадаться? — невинно уточнила я.

— Или хотя бы, — печально вздохнул дракон. — Что ж, Милдрит, присаживайтесь. Все как всегда.

Диван, подушки под спиной и под локтями. И — мужские руки, обхватившие мои запястья.

Сначала это были кончики пальцев, потом пальцы целиком, потом ладони, теперь…

Я неуверенно сжала пальцами запястья дракона под его ободряющим взглядом, и закрыла глаза. Начинать всегда проще было с закрытыми.

Чужую во всех смыслах, темную магию я сейчас уже начинала ощущать почти мгновенно, несмотря на то, что наставник начинал с совсем слабого потока.

Он щекотал тонкие венки под кожей, поднимал дыбом волоски на руках и, почему-то на затылке.

Мой собственный дар, поначалу норовивший взбунтоваться, стоило мне заметить воздействие, сегодня среагировал на удивление спокойно.

А вот мне самой спокойно не было.

Все же это ужасно неприлично сидеть наедине с мужчиной и вот так держаться за руки. Мама была бы в ужасе, папа в гневе, жених в обмороке.

Но с другой стороны, физический контакт в обучении имеет место быть.

Даже мой наставник по менталистике к нему прибегал. Я помнила сухое прикосновение прохладных пальцев к вискам и к переносице, когда он помогал установить мне мой первый собственный щит.

Правда те прикосновения совершенно не казались мне неприличными. А вот эти — очень!

У Норгиса тоже были прохладные руки, а у дракона — горячие.

Нарастающий поток темной магии как будто ласкает — не бойся меня. Я дамся тебе в руки, если ты правильно попросишь.

Почему-то становится горячо не только рукам, но и щекам.

И до невозможности зудит подсмотреть.

Нет, я знаю, что если я открою глаза, то увижу сосредоточенное лицо дракона, который смотрит на меня с теплым вниманием, поддерживающий взгляд, тень улыбки в уголках губ. Это я уже видела.

Я хочу по-другому. По-настоящему.

И, не выдержав, я приспустила щиты.

Сосредоточенность. Внимание. Поддержка. Удовлетворенность моей работой и…

Дракону от моих прикосновений тоже было горячо.

Я успела урвать кусочек своего собственного отражения, той, какой он меня видит и воспринимает, сообразила, что лезу слишком глубоко и торопливо схлопнула щиты, испытывая одновременно и смущение от проступка, и ужасное довольство.

Вокруг ничего не изменилось, кроме того, что помимо щек у меня теперь горели еще и уши. Все так же мужские руки держали меня, все так же вокруг клубилась тьма. И вдруг она колыхнулась и, беспрекословно повинуясь своему хозяину, отступила.

Я удивленно распахнула глаза. Обычно упражнение заканчивалось тем, что в какой-то момент, когда концентрация тьмы для внутреннего света становилась невыносимой, мой собственный дар вставал на дыбы и на этом все.