Казалось, жизнь поделилась надвое, только там, в прошлом, оставалось что-то настолько важное, потерять которое было равносильно самоубийству.

– Как Софа?

Голос отца раздался в метре от него, и Верниковский вскинул голову.

– Плохо ей.

– В этом не сомневаюсь. Что говорит?

– Не простит меня.

Даниил сказал это, а у самого внутри всё перевернулось. Потому что сколько бы ни пытался убедить себя, что всё можно исправить, понимал – он на волоске от того, чтобы потерять ту единственную, которую хотел видеть рядом.

И ту, которую предал.

– Понятно. В этом, наверное, тоже не сомневался.

Они замолчали. Слышно было лишь как приглушённо Марк рассказывает о чём-то своей бабушке, и как тикают стрелки на часах. Каждый отсчёт – секунда. Проведённая в том дерьмовом мире, что теперь стал его реальностью. Только как жить в этой реальности и не сойти с ума, Верниковский не знал.

– Ладно, мы спать пойдём, – сказал отцу, вставая с банкетки. – Спасибо, что не прогнали, пап.

Уже лёжа на диване, слыша, как сопит рядом сын, Даня понял, насколько млятским теперь будет его существование. И дело было вовсе не в том, что потерял вкусный ужин, заботу, удобство.

Многим кажется – дай это мужику, и он твой до последнего вздоха.

Дело было в том, что сейчас его девочка, в которую он без памяти влюбился десять лет назад, – не с ним. Что она страдает, а он – причина этих страданий. И от этого выть хотелось. Уткнуться лицом в подушку и взреветь, как будто его смертельно ранили."

"Только вот не ранили. Он сам это с собой сделал. Сделал это с ними. И теперь именно ему расхлёбывать последствия этой ошибки, цена которой – судьба их общего с Соней счастья.

И нет ни капли уверенности в том, что когда-то будет по-другому.

Верниковский перевернулся набок и в полумраке посмотрел на сына. Спит спокойно, но нет-нет, да и вздрогнет. Сколько же всего он пережил… сколько всего испытал.

Теперь у Даниила был лишь один путь – дать своему ребёнку то, чего тот был лишён по его вине. И попытаться вернуть женщину, дороже которой у него никогда никого не было и быть не могло.

Вот только в том, что ему это удастся, он очень и очень сомневался.

Понимаю, что туплю. Другим словом это обозвать невозможно. Пытаюсь понять, как готовить простейший салат, но быстро осознаю – это невозможно.

Я настолько погружена в происходящее, что с этим ничего не могу поделать.

Перекладываю продукты с места на место. Делаю огонь на плите тише. Что-то кипит, что-то просто лежит на столе. А я – попросту туплю…

– Да? – отвечаю равнодушно на входящий звонок.

– Дочь, дверь открой. Мы с папой войти не можем.

Точно. У нас же с Верниковским накрылся домофон, и войти в подъезд весьма проблематично. Только думать об этом в сложившихся обстоятельствах не могу.

– Сейчас.