Мне кажется, или эта маньячина начал испытывать ко мне дружеские чувства? С учетом того, что он умудрился залезть в мой рот языком в ту ночь, мне совсем не хочется с ним дружить. Не знаю, как так получилось, но от этого я чувствую себя грязной потаскухой, и мне жутко стыдно. Ходила до двадцати лет невинным цветочком и в одну ночь оторвалась…

— Я ничего не скажу ему. Успокойся, — произношу я и отворачиваюсь к окну. Маньяк тоже возвращается на свое место и машина плавно трогается.

— Рад слышать, цыпа. Ты расслабься. На самом деле Рустам очень добрый и чувствительный человек.

Уверен, он раскаивается и плачет ночами из-за того, что тебе наговорил.

— Ты, — округляю я глаза, — прикалываешься сейчас?

— Да, я тебя наебываю, цыпа, — хмыкает маньяк, — у тебя просто больно кислое лицо, словно тебе лимонов в рот напихали. Улыбнись хоть. Садаев на самом деле дикое животное, запомни это и не лезь под горячую руку. Поэтому ты сейчас едешь не в башенки, как полагает принцессе. В другое место. Чтобы не случилось чего ненароком.

«Не случилось чего ненароком». Я передергиваюсь, вспомнив, что где-то там, возле шоссе, несколько мужчин все еще прочесывают дно в поисках выброшенного пистолета.

Может уже и осушают болота. Я даже не преставляю, что будет, если именно сегодня они выловят пушку и отвезут ее на экспертизу, а там что-то останется вопреки всему. Мне точно конец. Маньяк окажется дико неправ, убеждая меня, что близнецы внутри меня — очень ценная для Садаева вещь.

— Куда ты меня везешь? — я впервые начинаю понимать, что за окном действительно мелькают непривычные пейзажи. Мы едем совершенно в другую сторону. Отдаляемся от Москва-Сити.

Маньяк останавливается на каком-то отшибе, на окраине города.

Тормозит возле неприметного дома возле промзоны, за которым в небо упираются мрачные серые трубы заводов.

— Ты здесь живешь? — интересуюсь растерянно я. В ответ слышу насмешливый хрюк.

— Да, цыпа. Прямо вон в тех бараках. Не гони, а? Если б мне пришлось тут жить, работая на Рустама — я предпочел бы мотать дальше срок, а не напрягать булки ради такой херни.

Я замираю, взявшись за ручку двери.

— Так ты не все отсидел? У тебя условно-досрочное? За хорошее поведение или… как вообще? — тихо интересуюсь я.

Может, его оправдали? Раз он сейчас гуляет… может быть, я зря считаю его полным мерзавцем и уродом? Возможно ведь, что всплыла ошибка в его деле? Бывает такое.

Маньяк молча глушит машину, выходит из нее, а потом открывает дверь с моей стороны. Он загораживает собой весь солнечный свет, отчего кажется, что надо мной стоит жуткий, черный монстр из кошмаров.

— Какое, нахрен, условно-досрочное, цыпа? У меня пожизненное.

Мои глаза едва не выпрыгивают на мелкую россыпь камней возле машины — настолько сильно я их таращу.