– Э-э-э, мистер Президент, – сказал госсекретарь Корделл Халл, – а как вы собираетесь избавлять страну от влияния банковских кланов, если эти люди контролируют Конгресс, через который должны проходить все законы?

– Значит, – горько усмехнулся Рузвельт, – нам нужна диктатура. Разумеется, не такая как у дяди Джо, и не такая как у этого вонючего бабуина Гитлера; мягкая демократическая диктатура законно избранного президента, руководящего великой страной, сражающейся с жестоким врагом. При этом мы должны иметь возможность предпринимать не самые популярные, то есть жесткие, действия, чтобы достичь победы в этой войне.

И никто не должен знать, что мы сражаемся не только с джапами или гуннами, но и с внутренним врагом за будущее нашей прекрасной страны, которая непременно должна стать великой. Кстати, если искать повод объявить кое-кого вне закона, то стоит заметить, что у некоторых наших банков и корпораций есть собственность в Третьем Рейхе, и эта собственность выпускает отнюдь не конфеты или воздушные безе, а производит оружие, из которого гунны убивают наших союзников – англичан и русских. Причем приобретение этих активов произошло уже после прихода Гитлера к власти, а следовательно, люди вполне понимали, что творят. Мистер Биддл, будьте добры, как генеральный прокурор возьмите этот вопрос на заметку… А теперь, джентльмены, я попрошу остаться мистера Уоллеса, а остальные могут быть свободны – чтобы обдумать все то, что было сказано здесь и сейчас.

– Итак, мой дорогой Генри, – сказал Рузвельт, когда прочие участники совещания вышли, – теперь вы в курсе, насколько серьезна ситуация. Но не все еще потеряно. У нас с вами есть еще и ресурсы, и влияние для того, чтобы побороться за будущее нашей Америки.

А вот сейчас я вам скажу то, о чем не хотел говорить при посторонних, даже в присутствии Гарри Гопкинса. Главное звено в этой борьбе, мой дорогой Гарри, это как раз вы. Пока вы мой вице-президент, дядя Джо может быть спокоен за наш политический курс, да и наши недоброжелатели ни за что не возьмутся за устранение президента Франклина Рузвельта, ибо вы, дорогой Генри, в качестве президента для них еще страшнее, чем я.

– Мистер президент, – возмущенно вскричал Уоллес, – неужели вы думаете, что кто-то осмелится покуситься на вашу жизнь?

– Там, в том мире, Генри, – ответил Рузвельт, – я умер подозрительно вовремя, за пару месяцев до победы над Германией и за полгода до краха Японии.

То есть как раз в тот момент, когда ничего уже не могло измениться перед тем, как победители должны были делить мир. В триумвирате Соединенных Штатов, Великобритании и Советской России я был скорее близок к дяде Джо, чем к Черчиллю. Да я и сейчас это чувствую.