Кто этого не понимает, остался за бортом. Честно говоря, с превосходством, от которого кружилась голова, думал Феликс, мне на всё наплевать. Уж я-то своего не упущу. Буду, как денди, ездить по всему белому свету, а женюсь лет в пятьдесят, когда уже стоять не будет, а там хоть трава не расти. О прекрасной, рыжеволосой Гринёвой он почему-то в тот момент напрочь забыл, словно её и не существовало, хотя в её присутствии терял способность к рассуждению. Подумал три раза: вот кто бы мог быть лучшей женой. Но жениться в планы Феликса, конечно же, не входило. Молод ес-чё… Для этого ещё что-то должно было произойти, а что конкретно, Феликс не знал.

Спокойно, Бонифаций, спокойно, думал он. Всему своё время. Таким он был философом.

Лёха вернулся, облизываясь, как кот, испробовавший сметаны:

— Телефон дала… Вероникой зовут… ёх… — хвастался он, — а ноги у неё… как дорога в преисподнюю. Видел?

— Видел… — буркнул Феликс, незаметно для себя грызя костяшку пальца.

При других обстоятельствах он обязательно добавил бы что-нибудь мудрёное насчёт этих самых ног и этой самой преисподней, до которой сам был весьма охоч. Но сейчас ему хохмить не хотелось.

Устал он почему-то хохмить, душа не лежала, да и, честно говоря, Лёха поднадоел, как заезженная пластинка, со своими блондинками, бутербродами, сальностями и жирной колбасой.

Однако блондинки были чуть ли не единственной слабостью Лёхи — любые: крашеные, натуральные или в париках, с бритыми подмышками и без оных. Он их всех обожал с одинаковой страстью с головы до ног. И с каждой у него был бурный роман, из которых он выходил потрёпанный, как корабль после шторма. В этом отношении Лёхе везло даже больше, чем Феликсу.

Дар был у Лёхи. А без дара, как известно, в такие дела соваться бессмысленно. Поэтому Феликс действовал по-другому: влюблялся на время и поэтому терял меньше.

Блондинки в былые времена тоже вызывали у Феликса приступ сексуальности. В свободное же время ему в основном нравились брюнетки и рыженькие. При мысли о Гринёвой на душе у него потеплело. Он вспомнил её грудь и ощущение колкости сосков. Оказывается, он любит огненных женщин, о которых можно зажигать спички. Кто бы подумал, соображал он, ошарашенный этим открытием. Старался запомнить для будущего романа — была у него такая мечта написать роман, которую пока он не реализовывал, некогда было за делами и заботами.

Для романа надо было всё забросить, уехать на год в деревню и поселиться в какой-нибудь халупе.

— Знаешь, что… — неожиданно даже для самого себя сказал Феликс, поднимаясь и одновременно вытаскивая палец изо рта, — поеду-ка я, пожалуй… поеду-ка я, пожалуй… домой!

Он даже страшно поморщился, словно проглотил ложку рыбьего жира, но решение было принято, и оно было единственно верным.