В жизни так не бывает, страдал он, только в кино и только в сказках. Как он хотел, чтобы сказка оказалась былью.

— Но это же мировая сенсация! — Она сразу всё поняла. Она была хорошей журналисткой и всё ловила на лету.

Её аналитический аппарат превосходит даже мой аналитический аппарат, восхитился он до умиления и слегла прослезился. Она создана, чтобы делать политику и купаться в политике. Мы будем отличной парой, если не убьём друг друга в постели.

— Да, — сказал он, наполненный до краёв собственной благодарностью, — я дарю её тебе, — и незаметно сунул ей в ладонь флешку.

Дверь открылась, и они, держась за руки, как примерные дети, вошли внутрь. Кабина оказалась пустой. Феликс тут же решил воспользоваться ситуацией, но наткнулся на продуманную оборону, состоящую из локтей, предплечий и прижатого к груди подбородка. Он отступил и вопросительно уставился на неё.

— Но ведь мы же уже?.. — вопросительно сказал он.

— А ничего не было… — огорчила она его, поправляя прическу. — Ты, Фелюшенька, был мертвецки пьян.

— Не может быть, — удивился он. — То есть я могу быть мертвецки пьян, но шанса своего не упускаю.

— Это не тот случай, — снова огорошила она его.

— Ты меня разыгрываешь? — уточнил он.

— Нисколечко, — холодно ответила она.

Её игра губами стоила ему нескольких седых волос, испорченной печени и излившейся желчи, а лицо у него непроизвольно дёрнулось с правой стороны, словно у него началась невралгия троичного нерва.

— Тогда я ничего не понимаю, — отступил он и забыл, что лицо нужно контролировать во что бы то ни стало, словно это был последний редут, сдав который, не имело смысла жить.

— Я тоже ничего не понимаю, — согласилась она, глядя на него, как мадонна на неразумного дитятю.

Но ведь мадонны на то они и мадонны, чтобы быть любовницами в жизни, подумал Феликс:

— И на старуху нисходит проруха, — призналась она беспечно, подув на свою волшебную чёлку. — Но!.. — и брови её взметнулись вверх.

— Иди ты знаешь куда! — разозлился он, потому что впервые попал с женщиной в неловкое положение.

Вот что значит спать с собратом по перу: слова не даёт сказать. Язычок у неё острый, как бритва.

— Упустил ты свой шанс, Фелюшенька, — подразнила она его и подула на свою шикарную чёлку.

— Не называй меня так, — попросил он почти что слёзно.

— А как тебя называть? — она посмотрела на него, широко распахнув глаза.

— Но ведь… — пропустил он мимо ушей шпильку, — ещё можно что-то исправить?

— Второй попытки, как в спорте, не бывает.

— Я не напьюсь, — скромно пообещал он.

— А стоит ли таких жертв? — спросила она и снова подула на свою шикарную чёлку.

— Конечно, стоит! — воскликнул он так, что она поморщилась, как при виде дохлой кошки.

На него словно столбняк напал.