— Идем отсюда. Еще не хватало, чтоб нас увидели в таком неприличном положении. На «Орисе» меня многие знают, — она убрала мою руку, преграждавшую путь, и направилась в кают-компанию, где дожидался Бабский и Стрельцова.

— Как я поняла, по нашим подложным документам твоя Элиз значится как твоя жена? — спросила Бондарева, когда мы вышли в боковой проход. — Она же явно старше тебя. И даже меня.

Хотелось мне ответить, что Глория, намного старше Элиз, а если говорить об Артемиде, то… меня пробрал смех.

— Наташ, в нашем магическом мире возраст — это же такие пустые условности! — сказал я, проходя мимо закрытого стальной шторой иллюминатора.

— Условности, которые имеют значение, — штабс-капитан замедлила шаг, желая высказаться до того, как мы подойдем к двери. — В отличие от тебя, я знаю, что такое семейная жизнь, и что такое разница в возрасте. Причем в нашем человеческом мире, без всякой магии, хотя ее было столько! Намного больше, чем бы хотелось!

— Тяжело с Рыковым? Он же целый архимаг — человек крайне важный, — я остановился, не спеша открыть дверь.

— Тяжело или нет — тебя это не касается. И несложно догадаться: я живу своей жизнью, в которой… — Наташа не договорила: послышались шаги, дверь распахнулась, на пороге появился Бабский.

— А чего это вы здесь? Подслушиваете под дверью, как мы любезничаем с баронессой Стрельцовой? — он расхохотался, схватившись за живот. — Да, кстати, ваше сиятельство, с успешным понижением вас! Только что узнал, что вы теперь — виконт Джеймс Макграт. Виконт, как и я, — каштановая прядь упала ему на лоб, глаза были полны веселым блеском. — Мне это открыла ваша супруга — Элизабет. Кстати, она вас ревнует к Наталье Петровне, так что не заигрываетесь слишком.

— Если опираться на наши временные документы и новые правила игры, то вы, виконт, никакой больше не виконт, а всего лишь простолюдин шотландского происхождения. И моя Элизабет не ревнива — не вводите нас в заблуждение, — движением руки убрав Бабского с прохода, я вошел в кают-компанию.

Элизабет сидела в кресле с чашечкой кофе в руке. Завидев меня, она отставила чашечку, встала со своей великолепной, кошачьей грацией. Я подошел к Стрельцовой, обнял ее и поцеловал в губы.

— Мне так приятно, мой демон, — прошептала она. — И я, конечно, не ревную. Я просто твоя, неважно кто рядом с тобой еще.

Я поцеловал ее еще раз, понимая, что такие слова не скажет мне никогда ни Ковалевская, ни тем более Артемида. Элиз слишком склонна к самопожертвованию ради меня. Именно ради меня. И хорошо, что это не распространяется на других людей, иначе бы жизнь ныне Елизаветы Борисовны Стрельцовой стала печальной. Я так и не разобрался, во всей глубине перемен, случившейся в ней, после той роковой поездки в Лондон.