Внутри было прохладно, сладко пахло ладаном, в пятнах солнца бледно горели свечи. Золотились иконы, и священник отец Владимир в золоченых ризах, с золотой бородкой сам казался ожившей иконой.

Кольчугин купил три свечки, приблизился к образу Богородицы, перед которым сиял подсвечник. Попытался зажечь свечу, поднося ее к огоньку горевшей свечи. Глаза не видели, руки дрожали, и он все время промахивался. Не сумел поместить фитилек в язычок огня.

– Позвольте, я вам помогу. – Молодая женщина в светлом платке смотрела на него с сочувствием. Он передал ей все три свечи. Она их запалила.

Он укрепил их в гнездах подсвечника, и перед каждой возникло любимое лицо – бабушки, мамы и жены. Трех драгоценных женщин, которые любили его и лелеяли и одна за другой покидали.

– Как вы поживаете, Дмитрий Федорович? Как ваше здоровье? – незаметно подошел отец Владимир с тихим милым лицом, на котором светились кроткие голубые глаза.

– Благословите, отче. – Кольчугин трижды коснулся щекой шелковистой бородки священника. – Живу потихоньку, по годам своим.

– Молюсь о вашей супруге. Она была душой нашей общины. Нам ее не хватает.

– Мне тоже ее не хватает.

Священник отошел туда, где невидимый пел хор трогательными нестройными голосами, такими же бледными, как огоньки свечей в пятнах солнца. Кольчугин прислушивался к хору, в котором когда-то пела жена. Его чуткий слух в суеверной надежде ожидал услышать родной голос, и его отсутствие еще сильнее напоминало о жене, которая так любила этот храм. Возвращаясь домой, она всегда приносила то розовый прутик вербы, то крашеное яйцо, то увядшую, тонко пахнущую веточку троицкой березы.

Он выбрал место в церкви, где три года назад находился гроб жены.

Теперь это место пустовало. Он встал туда, где стоял в день отпеванья, близко к изголовью, откуда был виден белый выпуклый лоб жены, ее строгие темные брови и сжатые губы. На мгновенье почувствовал горячую волну близких слез, но не пустил их. Смотрел туда, где таинственно и прозрачно витал образ жены и множество роз, хризантем и лилий, уложенных поверх ее недвижного тела.

Он пришел в храм, чтобы повидаться с женой. Получить от нее напутствие перед тем, как отправиться на свою очередную войну.

«Провожать тебя я выйду, ты махнешь рукой», – печально говорила она, отпуская его в Афганистан, или в Анголу, или в Эфиопию.

Подводила к черной «Волге», которая уносила его в аэропорт. И некоторое время, когда самолет резал крылом синеву, образ жены следовал за самолетом, ее лицо прижималось к иллюминатору, а потом исчезало. В стреляющих горах или джунглях он почти не вспоминал о ней, окруженный солдатскими панамами, хлюпающей сельвой, красными бинтами лазаретов.

Но, боже, как прекрасно было ее лицо, когда он возвращался домой. Звонил в квартиру.